«Мне кажется порою, что солдаты…» — от одной этой строчки в горле встаёт ком. Стоит где-нибудь фоном зазвучать «Русскому полю» — и разговаривать уже не хочется. Эти мелодии знают миллионы, они давно вшиты в наш культурный код. А человека, который их написал, многие не вспомнят в лицо: двухметровый, чуть нескладный Ян Френкель, выросший при киевской парикмахерской, стал главным голосом русской тоски — и при этом джентльменом с обликом испанского гранда.
Десятилетиями Френкель варился в самом котле советской эстрады и знал о ней всё: кто через чью постель пробился в новогодний «Голубой огонёк», сколько стоило звание народного артиста, кого ломали в кабинетах КГБ за одну неосторожную фразу.
Сегодня из таких историй сделали бы десяток скандальных ток-шоу и заработали миллионы. А он предпочёл молчание. Почему человек, которому открывали душу и Марк Бернес, и Алла Пугачёва, и партийная верхушка, унёс чужие грехи с собой?
Дом, где бритва звучала громче скрипки
Всё началось в Киеве, в семье ремесленника Абрама Френкеля. Отец стриг и брил людей, но в голове держал мечту — вырастить из сына второго Паганини. Папа-парикмахер, мальчик со скрипкой — картина вроде бы трогательная. Только на деле милотой там и не пахло.
Представить можно так. Тесная, душная комнатушка, где пахнет дешёвым одеколоном, кислыми щами и сырой штукатуркой. Маленький Яник часами пиликает гаммы, пальцы уже стёрты в кровь, а рядом стоит отец: в одной руке ремень, в другой — открытая опасная бритва. Под монотонное вжик-вжик лезвия звучит ледяное: «Играй чисто. Сфальшивишь — уши отрежу».
Никто, конечно, ребёнка не тронул бы. Но малыш верил. Из детей, выросших под звук натачиваемой бритвы, получаются удобные, мягкие, безотказные взрослые: они панически боятся скандалов, сглаживают углы и всё держат в себе. Зато каждую ноту Френкель потом проживал так, будто она последняя.
Музыкальное образование у него, вопреки позднейшей репутации самоучки, всё же было. В 1938–1941 годах он учился в Киевской консерватории — по классу скрипки у Якова Магазинера и по классу композиции у Бориса Лятошинского. Учёбу оборвала война, диплома Френкель так и не получил — и этот пробел ему будут припоминать десятилетиями.
Осколки, аккордеон и музыка вместо винтовки
Когда грянула война, тихий домашний мальчик не стал прятаться за бронью и скрипкой. По документам он родился в 1920 году, однако, по свидетельствам, настоящий год рождения — 1924-й или 1925-й: в 1941–1942-м юноша приписал себе сразу четыре-пять лет, чтобы попасть в Оренбургское зенитное училище. Именно так в официальных бумагах и закрепился 1920-й. Зенитное училище, фронт, бомбёжка — и тяжёлое ранение. Осколки, кровь на снегу и приговор врачей: к строевой больше не годен.
Для многих это стало бы спасением, для него — личной катастрофой. Вместо винтовки ему вручили аккордеон и отправили во фронтовые бригады. Выступать приходилось в промёрзших землянках и госпиталях, где пахло карболкой, гноем и смертью. Именно там, глядя на изувеченных мальчишек, он понял простую вещь: музыка вытаскивает людей с того света.
Шкаф, лифтовая шахта и кабацкая школа
После Победы фронтовика ждали не награды, а ледяное равнодушие послевоенной Москвы. Ни прописки, ни диплома консерватории, ни гроша в кармане. Двухметровый мужик жил буквально в шкафу, спал в коридоре коммуналки на старом пальто или в лифтовой шахте. На обычную кушетку он не помещался — длинные ноги торчали в проходе, а соседи спотыкались и крыли его матом.
Чтобы не умереть с голоду, пришлось идти туда, куда приличные музыканты смотреть брезговали, — в кабаки. Послевоенный ресторан — это сизый табачный дым, битое стекло, воры в законе, спекулянты и спившиеся фронтовики. Посреди этого вертепа выходил он — в отутюженном костюме, с тонкими усиками, брал смычок и играл так, что притихали даже пьяные урки: «Ша, скрипач лабает!»
Здесь Френкель прошёл главную жизненную школу — научился с полувзгляда считывать людей. Здесь же впервые увидел всю ту грязь, о которой потом молчал всю жизнь: как за подачки и нужные знакомства продают талант, друзей и самих себя.
Почему его называли «кабацким лабухом»
В творческих кругах его встретили глухой завистью. Пока страна на кухнях распевала его «Текстильный городок» и «Годы», напыщенные мэтры из Союза композиторов кривили губы. Для них он оставался выскочкой без диплома, а слово «мелодист» произносили так, будто это диагноз. За спиной и в лицо его звали «кабацким лабухом».
Дошло до того, что за песни «Алма-Ата» и «Текстильный городок» Френкеля прорабатывали в Союзе композиторов — обвиняли в «пошлости» и «мещанстве» и всерьёз готовились исключить. Спас композитора Дмитрий Шостакович: он пришёл на заседание, послушал записи и коротко обронил: «Очень мелодично». После этого разговор об исключении стих.
Однажды на большом собрании один маститый симфонист (чьи заумные произведения так и сгнили в архивах) встал и при всех бросил: «Музыка Френкеля примитивна. Это три аккорда и позор для советского искусства!» Другой бы устроил разнос и начал кричать про фронтовые ранения. А Ян побледнел, молча вышел из зала, дошёл до дома и свалился с первым в жизни сердечным приступом. Так дало о себе знать то самое детское воспитание, когда человек не умеет защищаться агрессией и держит всю боль внутри.
Тем сильнее выглядит другой факт. В 1970-х Френкель выиграл открытый всесоюзный конкурс на новую оркестровку Государственного гимна СССР — на музыку Александра Александрова, обойдя крупнейших советских симфонистов. Комиссию конкурса возглавлял всё тот же Шостакович.
Ночной звонок Бернеса и песня, которую хотели положить на полку
Настоящий ад начался в 1968 году, когда умирающий от рака Марк Бернес позвонил ему среди ночи: «Ян, времени почти не осталось. Напиши музыку к этим стихам, это моя исповедь». Речь шла о стихах Расула Гамзатова, которые вскоре стали песней «Журавли».
Стихи при этом слегка поправили. В первоначальном переводе Наума Гребнева первая строчка звучала иначе — «Мне кажется порою, что джигиты…». На замену «джигитов» на «солдат» настояли Бернес и Френкель — так песня и зазвучала на всю страну.
Когда Френкель нашёл ту самую мелодию с вокализом без слов и сыграл её Бернесу, жёсткий и циничный Марк Наумович разревелся как мальчишка.
А на худсовете и в ЦК плакать не собирались. Чиновники взъелись не на шутку: «Это что за поповщина и мистика?! Советский боец лежит в сырой земле, а не переселяется душой в каких-то птиц!» Подоспела и «пятая графа». В кулуарах зашептались: мол, почему это еврей пишет реквием по русским солдатам? Начались вызовы на неприятные беседы, КГБ стал копать досье, песню готовились положить на полку, а самого автора — перекрыть по всем фронтам. Он тогда не спал ночами и смолил одну папиросу за другой.
Выручил случай. Запись дали послушать Леониду Брежневу. Генсек сам прошёл войну, и, когда стихла последняя нота, он вытер слезу и сказал: «Душевная песня. Надо пускать». Правда, окончательная резолюция вышла осторожнее — «Песню исполнять, но пореже»: прямую угрозу запрета сняли, но под негласным присмотром произведение осталось.
Вчерашние гонители тут же побежали пожимать руку: «Гениально, Ян Абрамович!» А когда следом вышло «Русское поле» для фильма «Новые приключения неуловимых», их вовсе перекосило. В ведомства пачками летели мерзкие анонимки: «Доколе люди с фамилией Френкель будут учить нас любить русскую берёзку?!» Перед выездами за рубеж его постоянно проверяли, задавали унизительные вопросы про родственников, а он только мягко улыбался и отшучивался. Понимал: одно резкое слово — и система сотрёт его в порошок.
Кому он так и не сдал чужие тайны
К семидесятым Френкель знал о советском бомонде абсолютно всё. К нему, как к мудрому старцу, бегали жаловаться все — от начинающих певичек до Иосифа Кобзона, который прямо называл его «совестью нашей эстрады».
Он видел, какие оргии творились после правительственных концертов в номерах гостиниц «Россия» и «Советская». Знал, кто из кумиров миллионов стучит в органы на своих же коллег ради загранкомандировки, кто спивается, а кто покупает себе ордена.
И никого не сдал. Не написал обличительных мемуаров, когда в перестройку это стало модно и выгодно. Он был брезглив к грязи: ему было противно копаться в чужом белье, он жил совсем на другой высоте.
Графиня, ради которой он был готов на всё
На эту высоту его подняла одна-единственная женщина. Ещё на фронте нищий лопоухий скрипач без памяти влюбился в актрису Наталию Лорис-Меликову — настоящую графиню из древнего рода, красавицу и дублёршу самой Любови Орловой. Она была старше него на четырнадцать лет.
Сколько грязи вылили на этот союз! Вокруг крутили пальцем у виска: «Наташа, очнись, он же тебе в сыновья годится!» А когда он стал знаменитым, а она начала быстро стареть и болеть, уже ему нашёптывали под коньячок: «Ян, вокруг столько молодых девочек, готовых на всё ради твоей песни, зачем тебе эта развалина?»
Тут мягкий и интеллигентный Ян Абрамович мгновенно превращался в разъярённого тигра. За один косой взгляд в сторону жены он мог уничтожить человека и навсегда вычеркнуть его из жизни. Пока коллеги меняли жён как перчатки, он с каждых гастролей звонил домой с трогательным отчётом: «Наташенька, я суп поел, шарф завязал, не волнуйся». Он помнил, как эта породистая графиня лепила из него джентльмена и делила с ним корку хлеба в нищей коммуналке.
Последняя роль великого молчуна
Самую страшную тайну он тоже решил унести молча. В конце восьмидесятых многолетнее фронтовое курение дало о себе знать: врачи обнаружили неоперабельный рак лёгких, четвёртая стадия. Шансов не оставалось.
Его Наташеньке было уже за восемьдесят, она сама еле ходила. Френкель понял: если жена узнает, что он умирает, её сердце не выдержит. И он начал играть самую мучительную роль в своей жизни — роль абсолютно здорового, бодрого мужа.
Каждое утро, превозмогая боль, он идеально брился, надевал свежую сорочку, выходил к завтраку и с улыбкой говорил: «Всё чудесно, родная, просто поясницу чуть-чуть прихватило». А потом ехал на концерты. Зрители видели за роялем статного улыбчивого мэтра и не догадывались, что за кулисами он горстями глотал сильные обезболивающие, лишь бы не потерять сознание по дороге к сцене.
Летом 1989 года он увёз семью в любимую Ригу — подышать соснами и морем, а на самом деле тихо попрощаться с жизнью.
Гуляя с дочерью, тяжелобольной композитор вдруг поднял голову к небу. Над Балтикой летел журавлиный клин. Ян Абрамович долго смотрел на птиц полными слёз глазами, а потом тихо произнёс: «Ну вот и всё. Они прилетели за мной. Это мой клин, пора занимать свой промежуток в строю».
Он ушёл 25 августа 1989 года в рижской больничной палате. Жена сидела рядом и молча гладила его исхудавшую руку: её любящее сердце, вероятно, всё поняло без слов, но она приняла его правила игры и тоже молчала до конца.
Финал этой истории оказался не таким, как в трогательной легенде. Вдова композитора пережила мужа не на считаные дни: Наталия Михайловна Лорис-Меликова умерла лишь в середине девяностых.
Продолжилась и музыкальная линия семьи. Дочь Нина с 1980 года живёт в Италии, а внук — Ян Френкель-младший — стал джазовым пианистом и аранжировщиком, а с 2011 года возглавил музыкальное отделение Кадетского корпуса Академии береговой охраны США.
ДЗЕН
Телеграм