д’Артаньян, Бывалый, Волк: роли, что принесли славу и утомили самих артистов

д’Артаньян, Бывалый, Волк из «Ну, погоди!» — образы, которые знают несколько поколений, а реплики давно ушли в народ. Вот только сами артисты, их создавшие, к собственной всенародной славе относились куда прохладнее. Для одних культовая роль оставалась мимолётным эпизодом биографии, других раздражал намертво прилипший ярлык, третьи годами ждали, когда зритель разглядит совсем другие их работы. Дальше — семь легенд советского кино и их собственный взгляд на любимые, а иногда и нелюбимые картины.

Михаил Боярский

Всенародная слава д’Артаньяна Боярскому скорее мешала. Свою самую громкую роль он оценивал на удивление буднично: называл героя настоящим хулиганом и даже мерзавцем, который идёт к цели, не считаясь с чужими жизнями. Те съёмки для него — прежде всего прекрасное время молодости и весёлого «гусарства», а вовсе не вершина актёрского мастерства. Со временем артист признавался, что стал относиться к кинематографу с прохладой.

Одна из немногих работ, за которые ему не стыдно, — роль в «Старшем сыне». Боярский до сих пор с благодарностью вспоминает, как режиссёр Виталий Мельников намеренно запрещал ему привычное — петь, играть на публику. Именно эта жёсткость, по его словам, и помогла раскрыться как серьёзному драматическому актёру. В интервью он рассказывал, как поражался на съёмках мастерству Евгения Леонова, плакавшего в кадре дубль за дублем, — пока случайно не заметил на гримёрном столике ватку с аммиаком, с которой потом сам выжимал слёзы.

А вот на съёмках «Собаки на сене» ему было откровенно неуютно и зажато. Актёр сомневался в своих силах, а настойчивые требования режиссёра показать жгучую испанскую страсть казались ему нелепыми. Домом и главной творческой лабораторией для Боярского всегда оставался театр. Кино он воспринимает как мимолётное развлечение, сцену — как настоящее искусство. Годы в Театре имени Ленсовета под началом Игоря Владимирова стали для него важнейшей школой, а работа рядом с Алисой Фрейндлих помогла понять, как у живого зрителя на глазах рождается человеческий характер.

Анатолий Папанов

В жизни Анатолий Папанов был человеком скромным, замкнутым и очень ранимым — в юности он прошёл через тяжёлые фронтовые испытания и получил инвалидность. Оглушительная слава комедийного актёра приносила ему скорее огорчение: за яркими масками зрители не видели его настоящей драматической глубины. Душой его были военные фильмы, а главной удачей в кино он считал генерала Серпилина в «Живых и мёртвых» — туда вложил всю боль фронтовой памяти и посвятил роль погибшим товарищам.

Поначалу Папанов сомневался, сумеет ли достойно сыграть военачальника. Сыграл так, что даже автор литературной основы выразил ему глубокое восхищение. С особым трепетом он относился к своей последней роли — ссыльного инженера в драме «Холодное лето пятьдесят третьего…». Пронзительная картина стала для него разговором о трагедии целого поколения, а финальные слова героя о желании пожить по-человечески прозвучали как личное завещание артиста. Когда фильм снимали в глухой карельской деревне, к площадке на лодках подплыли десятки местных с детьми — им хотелось увидеть «живого Волка из „Ну, погоди!“». Папанов, хоть съёмки и задерживались, прогонять их запретил: рассадил детей и каждому подписал автограф.

К знаменитым комедийным работам — «Бриллиантовой руке», «Берегись автомобиля» — Папанов относился с заметным раздражением. Забавные детали для героев он придумывал сам, но бешеная популярность его утомляла. Ему было неприятно, когда прохожие кричали вслед крылатые фразы, а перед театральными коллегами становилось неловко за этот карикатурный гротеск.

Особую боль вызывала у него работа над «Ну, погоди!», где его голосом говорил Волк. Озвучка сделала Папанова всенародным кумиром, но сам он шутил об этом с горечью. Обидно было, что многолетний труд в Театре Сатиры, где он играл сложнейшие драматические роли, оставался в тени мультфильма. Народная любовь к рисованному персонажу, замечал актёр, заслонила все его театральные достижения. И всё же он всегда выкладывался по максимуму, оставаясь верным искусству.

Евгений Леонов

Евгений Леонов судил своё творчество строго и до конца не верил в масштаб собственного таланта. При образе удивительно мягкого, доброго человека в профессии он был перфекционистом и требовал от себя максимума. Самой любимой своей работой он всегда называл «Белорусский вокзал» — фильм, о котором мечтал давно: ему хотелось сняться в честной и глубокой картине о войне. Своего героя, простого рабочего Ивана Приходько, он всем сердцем уважал за прямоту и верность фронтовым друзьям.

А вот невероятный успех «Джентльменов удачи» его скорее огорчал и даже слегка раздражал. Леонов считал этот фильм средней работой и переживал, что массовый зритель видит в нём только смешного уголовника. Огромное место в его творческой жизни занимало многолетнее сотрудничество с Георгием Данелией, для которого Леонов стал настоящим талисманом. Он с удовольствием снимался почти во всех его знаменитых картинах и подчёркивал, что на площадке у этого мастера чувствовал себя максимально комфортно.

Фантастическую комедию Данелии «Кин-дза-дза!» Леонов вовсе не считал весёлой эксцентрикой. Он называл её «страшной картиной про нас», а самого режиссёра — провидцем, точно показавшим иерархию, абсурд и чинопочитание тоталитарного общества. Театр он неизменно ставил гораздо выше кино: именно на сцене, считал артист, закладывается основа профессии и идёт ежедневный поиск, тогда как кино — лишь фиксация готового результата. И всю жизнь Леонов старался уйти от ярлыка комедийного актёра. Его задевало, когда в нём видели только забавного добряка, годного лишь развлекать публику. Ему было принципиально важно показать: за смешной, а то и нелепой внешностью любого героя всегда стоит живая, страдающая, глубоко мыслящая душа.

Леонид Куравлёв

В жизни Леонид Куравлёв был очень тихим и скромным человеком — совсем не похожим на своих весёлых экранных героев. За славой он не гнался и считал, что успех фильма — прежде всего заслуга режиссёра. Главной и самой любимой работой для него навсегда остался Пашка Колокольников в «Живёт такой парень». Наставника Василия Шукшина он называл главным учителем, открывшим ему дорогу в большое кино, — в знак благодарности даже дал сыну имя Василий. Своего Пашку Куравлёв любил за чистую душу и желание помогать людям, а в комедии, считал, играть надо предельно серьёзно: только тогда зритель поверит в происходящее на экране.

Огромная популярность «Афони» приносила ему не только радость, но и раздражение: его злило, когда прохожие выкрикивали цитаты или звали его именем героя. Сам Афанасия Борщова он положительным героем не считал — прямо называл эгоистом и удивлялся, как его вообще смогли полюбить. Иначе было с вором Жоржем Милославским из комедии Гайдая. Этим фильмом Куравлёв безумно дорожил за мощную энергетику и очень радовался, слыша от обычных людей, что просмотр помогает им справляться с трудностями и плохим настроением.

Немецкий офицер Курт Айсман в сериале про Штирлица стал для Куравлёва настоящим профессиональным вызовом. Пробовался он сначала на роль Гитлера, но в итоге создал образ умного и жёсткого врага без всякой карикатурности и этой работой очень гордился: она позволила показать драматическую многогранность и отойти от привычного амплуа весёлого парня. За площадкой Куравлёв был закрытым интеллектуалом — много читал, больше всего ценил уют в кругу семьи. Он был однолюбом, хранил верность жене всю жизнь, не страдал тщеславием и считал свою работу прежде всего честным трудом перед людьми.

Олег Янковский

К профессии Олег Янковский относился с редким достоинством и избирательностью. Себя он называл баловнем судьбы, но за этим стояла огромная требовательность: отказывался от халтуры, не снимался ради денег и берёг своё лицо, чтобы не примелькаться. Любимой работой в кино навсегда остался барон Мюнхгаузен. В своём герое Янковский видел не лжеца и хвастуна, а смелого романтика, восстающего против серости и лицемерия. Финальная фраза картины — о том, что самые большие глупости делаются с серьёзным лицом, — стала для него жизненным правилом. А знаменитое «Умное лицо — это ещё не признак ума», по воспоминаниям, родилось из оговорки Янковского на озвучке: у Григория Горина в сценарии стояло «Серьёзное лицо», но Марк Захаров настоял, чтобы оставили вариант актёра.

Не меньше он ценил роль Сергея Макарова в драме «Полёты во сне и наяву». Там Янковский создал не просто образ человека в кризисе среднего возраста, а точный портрет думающего советского интеллигента эпохи застоя — того, кто мучительно ищет своё место в жизни и задыхается от рутины. Подарком судьбы он называл работу с Андреем Тарковским в «Зеркале» и «Ностальгии»: на этих съёмках освоил высшее мастерство лаконизма, научился передавать сложные чувства почти без слов. Режиссёр учил его выражать состояние души через долгое молчание и взгляд.

Главным домом, опорой и строгим судьёй всегда оставался для него родной «Ленком», а его бессменному руководителю Марку Захарову Янковский хранил преданность всю жизнь. На театральных подмостках он сыграл множество глубоких ролей — от исторических лидеров до шекспировского Гамлета. Строгая ленкомовская школа, подчёркивал артист, не давала ему опускаться до штампов в кино: театр он считал живым искусством, где нельзя сфальшивить перед залом, и каждый выход на эту сцену был для него праздником. Верность театру, тонкий вкус и уважение к профессии помогли Янковскому навсегда остаться в памяти зрителей неповторимым мастером сцены и экрана.

Евгений Моргунов

Образ Бывалого из гайдаевских комедий принёс Евгению Моргунову славу и вполне приятные бытовые льготы: его везде узнавали, бесплатно кормили, пускали на мероприятия без билетов — и он этим охотно пользовался. Но в глубине души он тяготился маской, ставшей для него настоящей творческой клеткой. Ему было горько, что режиссёры видят в нём только смешного громилу и не дают играть серьёзные психологические роли. Он часто повторял: его талант куда шире участия в комической троице.

С Гайдаем отношения были напряжёнными — из-за острого языка и непростого характера Моргунова. Актёр не считал постановщика единственным автором успеха, позволял себе едкие замечания и верил, что комедия — это результат общего труда на площадке. Кончилось всё рабочим просмотром «Кавказской пленницы», куда нетрезвый Моргунов привёл посторонних девушек и выкрикнул режиссёру: «Ты совсем мышей не ловишь!». После этого Гайдай вычеркнул оставшиеся сцены Бывалого и доснимал картину с дублёром. А ещё в начале пути Моргунов великолепно сыграл предателя в «Молодой гвардии». Работу он ценил высоко, но она сыграла с ним злую шутку: зрители начали искренне ненавидеть актёра, путая экранный образ с реальностью, и дорога в серьёзный кинематограф для него надолго закрылась — на десятилетия остались эксцентрика и развлекательные роли.

Себя Моргунов считал мастером сложного жанра и сравнивал актёрскую игру с клоунадой: говорил, что умеет быть и серьёзным, и смешным одновременно, но профессионально чувствовал себя обделённым. Заветной мечтой была роль Уинстона Черчилля — он даже подготовил фотопробы, поражавшие сходством, но режиссёры предлагали только комические эпизоды. При всей внешней резкости и цинизме Моргунов был ранимым и остро переживал отсутствие глубоких предложений. В памяти миллионов он остался находчивым Бывалым — хотя до последнего дня надеялся показать свою трагическую сторону.

Евгений Евстигнеев

К своему таланту Евгений Евстигнеев относился с удивительной простотой и без всякого высокомерия: великим мастером себя не считал и искренне удивлялся, когда его называли гением. У него был редкий дар чувствовать героя мгновенно — он не любил долгих теоретических обсуждений, выходил на площадку и сразу становился другим человеком. При этом часто повторял: лёгких ролей не бывает, каждую приходится осваивать с чистого листа. Роль профессора Преображенского в «Собачьем сердце» стала для него настоящим спасением. Артист тогда переживал тяжёлый период после ухода из театра, и работа над образом умного, сильного, благородного врача помогла справиться с тоской и снова поверить в свои силы.

Несмотря на множество ярких и смешных образов, комедийным артистом Евстигнеев себя не считал. В «Берегись автомобиля», где он играл руководителя народного театра, ему важно было найти в герое не повод рассмешить публику, а жизненный парадокс и человеческую остроту. Трепетно относился он к профессору Плейшнеру из сериала про Штирлица: в этом неуклюжем и добром человеке видел настоящую трагедию. Плейшнер был для него символом честного и наивного интеллигента, оказавшегося совершенно беззащитным перед жестокостью и злом.

Особое место в его сердце занимал «Зимний вечер в Гаграх», где он сыграл забытого мастера чечётки. Роль отставного чечёточника Беглова Евстигнеев, по воспоминаниям, буквально выпросил сам — настоял перед режиссёром Кареном Шахназаровым, что это его персонаж. В этом герое он увидел собственную молодость, когда работал слесарем на заводе и вечерами играл на барабанах в джазовом ансамбле. Личную драму человека, когда-то бывшего на вершине, а теперь доживающего дни в безвестности, он понимал прекрасно. О работе с Шахназаровым артист всегда отзывался с большим уважением, отмечая умение режиссёра точно выстраивать характер, — и в этом фильме смог показать гордого человека, до конца верного своему искусству.

Бывает, что самая любимая народом роль становится для артиста ярлыком на всю жизнь. А как вы думаете, должен ли актёр быть благодарен за такую славу — или имеет право её не любить?