В то время, когда Нина Русланова редко появлялась дома, спасая семейный бюджет на съёмках продолжения «Зимней вишни», её квартира на Арбате мгновенно превращалась в шумный подростковый клуб. Юная дочь Олеся, которой едва исполнилось четырнадцать, без устали приглашала к себе всех одноклассников. Главной жертвой их бурной энергии становилась старинная мебель, которую актриса страстно любила и приобретала при любой возможности. Особенно не повезло антикварному креслу-качалке: его деревянные ножки просто не выдержали акробатических этюдов, которые устраивали на нём гости гостеприимной хозяйки.
К приезду матери изобретательная школьница придумала наивный, но дерзкий план. Олеся наспех склеила обломки кресла клеем «Момент», рассчитывая, что хлипкая конструкция продержится ровно одну секунду — ту, что позволит переложить вину на саму владелицу раритета. Едва Русланова переступила порог квартиры, дочь с заботливой улыбкой взяла её сумку и подвела к шаткому сооружению, предложив отдохнуть.
Нина Ивановна доверчиво опустилась в кресло. Раздался хруст, и мебель развалилась под ней. Олеся тут же разыграла сцену праведного ужаса, воскликнув, как же так, ведь надо было садиться аккуратнее. Но спектакль провалился на первом же акте. Русланова поднялась, молча отряхнулась, внимательно посмотрела на дочь своим пронзительным взглядом и, грозя пальцем, произнесла: «Нуу не-е-ет, меня не проведешь!». Соседям, как и прежде, пришлось наблюдать, как знаменитая актриса гоняется за дочерью по подъезду с веником в руках. Впрочем, в этом доме к таким сценам все давным-давно привыкли.
Непростое детство: найденыш без имени и даты
Жизнь великой актрисы Нины Руслановой началась с тайны, которую она так и не смогла разгадать. Настоящие родители навсегда остались для неё загадкой, и даже в собственном свидетельстве о рождении, полученном уже в зрелом возрасте после вечерней школы, значились лишь скупые строки: «Мать — крестьянка, отец — Русланов Иван». Получалось, что именно она, крохотный подкидыш, подарила фамилию своему несуществующему отцу, а не наоборот.
Судьба подбросила ей первое испытание суровой зимой, когда восьмимесячная малышка была найдена на холодной деревянной лавке железнодорожного полустанка под Харьковом, в местечке Богодухов. Милиционеры передали кроху в дом малютки, где ей предстояло получить не только кров, но и имя. Воспитатели, поражённые её громким и артистичным голоском, едва девочка научилась говорить, решили назвать её Руслановой — в честь прославленной певицы Лидии Руслановой. Отчество же, Ивановна, стало данью традиции для всех найдёнышей той эпохи.
Но самое личное — свой день рождения — Нина выбрала себе сама. В детском доме на стене висел отрывной календарь, где яркая картинка с сильным мужчиной, держащим на руках девочку в окружении флажков и воздушных шаров, отмечала 5 декабря — День сталинской конституции. Маленькая Нина с улыбкой указывала пальчиком на этот красный день календаря, и воспитатели, тронутые её выбором, сделали его её личным праздником.
Школа выживания: унижения и первый луч света
Детство Нины Руслановой стало для неё закрытой книгой, в которую она не позволяла заглядывать никому. Даже самые близкие — дочь и муж — не смели задавать вопросов о тех годах, а сама актриса никогда не возвращалась в родной Богодухов. Слишком мало сентиментального было в тех воспоминаниях: шесть сменённых детских домов, изнуряющий голод и невыносимые унижения, оставившие глубокие шрамы в душе. Лишь изредка, после нескольких рюмок водки, на её глазах проступали слёзы, и она начинала делиться обрывками того страшного времени.
Однажды одна из воспитательниц, глядя на золотистую голову Нины, с презрением бросила: «А ты у нас, видно, немка». Тут же родилась жестокая легенда: мол, какой-то немец обрюхатил несчастную женщину, а та, стыдясь, оставила ребёнка на улице. Эта выдумка стала сигналом для других воспитанников, потерявших родителей на войне: они начали травить девочку, устраивая ей «тёмные» и жестоко избивая. Иногда к издевательствам присоединялась и та самая воспитательница, что запустила этот механизм ненависти. Однажды, когда маленькая Нина случайно разбила тарелку в столовой, её ударили головой о стену. Корчась от боли, девочка в отчаянии выкрикнула, что воспитательница фашистка, на что та ответила: «Если кто тут и фашистка, так это ты!»
Единственным просветом в этой череде чёрных дней стала другая воспитательница — Матрёна Тимофеевна. Однажды, пожалев вечно побитую сироту, она тайком принесла ей в блюдце немного мёда. Густая, янтарная сладость стала для Нины Руслановой первым и, возможно, самым ярким доказательством того, что любовь в этом мире всё-таки существует, даже если она проявляется в таких крошечных, почти незаметных жестах.
От маляра до актрисы: путь к мечте
После окончания восьми классов путь для Нины был предопределён: ремесленное училище. Стране требовались рабочие руки, а не мечтательные артистки. Так Русланова освоила профессию маляра-штукатура, получив распределение на стройку и койку в общежитии. Целый год она добросовестно месила раствор и красила стены, и эти навыки, к слову, не исчезли бесследно. Много лет спустя, на съёмках фильма «Познавая белый свет», она настолько профессионально работала шпателем в кадре, что режиссёр Кира Муратова, впечатлённая её мастерством, предложила ей сделать у неё ремонт за хорошее вознаграждение.
Однако работать штукатуром до конца жизни Нина не собиралась. Её душа рвалась на сцену, к искусству. «Недаром же я Русланова», — решила она, ощущая в себе зов фамилии, данной в честь великой певицы. Так начался её путь в Харьковский театральный институт, где она проучилась два года. Переломным моментом стало замечание одной из однокурсниц, которая посоветовала ей с таким талантом отправиться в Москву. И Нина, которой, казалось, нечего было терять, без колебаний собрала свои скромные пожитки.
Отъезд в столицу стал не просто переездом, а символической финальной точкой в её украинском прошлом. Он навсегда разделил жизнь на «до» и «после», оставив в Харькове не только воспоминания о детдомовских унижениях и малярной кисти, но и неистребимый украинский говор, с которым ей предстояло бороться ночами, повторяя одни и те же упражнения. Единственным тёплым напоминанием о корнях осталась привычка готовить густой, наваристый борщ, в котором ложка должна была стоять, как солдат в строю.
Кровное братство и студенческие бури
В легендарное Щукинское училище Нина попала чудом, буквально вскочив в последний вагон уходящего поезда. На курсе не хватало юношей, и педагоги отчаянно искали именно парней для укомплектования состава. Но Вера Константиновна Львова, преподаватель старой закалки, проявила удивительную настойчивость. Ей настолько приглянулась эта угловатая, резкая абитуриентка с мозолистыми руками, что она твёрдо заявила, что возьмёт Русланову вместо мальчика.
Влиться в коллектив, состоящий из юных, смотрящих на мир сквозь розовые очки однокурсников, было непросто. Нине уже исполнилось двадцать три, а за плечами у неё были стройка, детский дом и суровая школа выживания. Поначалу ей даже не досталось комнаты в общежитии, и спать приходилось на скрипучей раскладушке, выставленной прямо в коридоре женского блока. Стипендии катастрофически не хватало, и после лекций о высоком искусстве студентка Русланова брала ведро, тряпку и отправлялась мыть полы в поликлинику, чтобы заработать хоть немного на еду. Курс был поистине звёздным, среди её сокурсников — Леонид Филатов, Иван Дыховичный, Борис Галкин. Но главным человеком того времени для Нины стал Александр Кайдановский, которого друзья звали «Каином». Такой же неприкаянный, сложный, с тяжёлым взглядом, он тоже познал горечь детдомовской жизни, хоть и провёл там всего один месяц после развода родителей.
Однажды Кайдановский пришёл к ней с необычным предложением стать её братом. Русланова, озадаченная, спросила, как это возможно, через суд, что ли. Кайдановский вспылил, объяснив свой странный ритуал, явно почерпнутый из какой-то древней книги: «Какой к чёрту суд? Сольём нашу кровь в чашку и выпьем по глотку. Будем кровными родственниками.» И они это сделали. С тех пор Александр опекал Нину с яростью цепного пса, готовый в любой момент вступиться за неё в драке, если кто-то косо посмотрит.
Однажды зимой, после экзамена, Русланова, Кайдановский и их сокурсник завернули в шашлычную. Выходя, они увидели в сугробе пьяного мужчину. Полные благородства студенты бросились его поднимать и отряхивать. В этот момент рядом затормозил милицейский «бобик». Патрульные, решив, что троица грабит беспомощного гражданина, уложили их лицами в снег. Кайдановский мгновенно завёлся, выкрикивая обвинения. Это стало фатальной ошибкой. Милиционеры скрутили студентов и отвезли в отделение, где словесная перепалка переросла в настоящее побоище. Двое сотрудников набросились на строптивого Кайдановского, Нина кинулась разнимать и получила кулаком в лицо. В итоге парни получили по пятнадцать суток ареста, а Русланова — огромный фингал на пол-лица.
Семейные узы: любовь, свекровь и побеги
Студенты Щукинского училища часто отправлялись с шефскими концертами по институтам, и на одном из таких выступлений, в актовом зале МГУ, на сцене стояла худощавая блондинка Нина. В зале, среди зрителей, находился студент физмата Геннадий Рудаков, чьё внимание было приковано исключительно к ней.
Гена, серьёзный молодой человек из интеллигентной семьи, был покорён этим сгустком энергии и влюбился без памяти. Он был ещё тоньше Нины, и вместе они смотрелись комично, словно два тростника, качающихся на ветру. Однако ухаживал физик с удивительной романтичностью: каждый день приносил в училище мимозы, целовал её руку и посвящал стихи, хотя сам был далёк от творческой натуры. Русланова, непривыкшая к такой нежности, быстро сдалась, и спустя год после знакомства они поженились. Фамилию мужа Нина брать отказалась, слишком уж гордясь тем, что была названа в честь великой певицы.
Молодожёнов поначалу приютила добрая Вера Константиновна Львова, их преподавательница, а позже, когда Нину приняли в труппу Театра Вахтангова, им выделили скромный угол в театральном общежитии. Пришло время знакомиться с родителями Геннадия, и он повёз молодую жену на родину, в Гродно. Встреча обернулась настоящей катастрофой. Родители Гены, очевидно, мечтали о совершенно другой партии для своего единственного сына. А тут — детдомовская, актриса, да ещё и с таким колючим характером! Свекровь не произнесла ни одного обидного слова, но её взгляд, полный презрения, говорил сам за себя. Нина чувствовала эту нелюбовь каждой клеточкой кожи, и, не выдержав обиды, развернулась и ушла в незнакомый город. Геннадий искал её по всему Гродно целые сутки.
Этот побег стал первым, но далеко не последним в их совместной жизни. Позже, когда они гостили у родни, Нина могла вспыхнуть из-за любой мелочи — например, обидеться на то, что свекровь роется в её вещах, — и снова хлопнуть дверью. Всю жизнь свекровь и невестка сохраняли вооружённый нейтралитет: открыто не воевали, но бабушка в Гродно никогда не упускала случая напомнить внучке Олесе, что мать её — артистка, а это позор, но отец у неё хороший.
Материнская жертва и три имени для дочери
Появление на свет дочери стало для Нины Руслановой очередным тяжёлым испытанием. В тридцать три года, когда она узнала о беременности, врачи обнаружили у неё врождённый порок сердца. Московские специалисты, едва взглянув на её медицинскую карту, вынесли суровый вердикт: никаких родов, для неё это смертельно опасно. Но Русланова, прошедшая через столько лишений, меньше всего боялась смерти. Она твёрдо заявила людям в белых халатах: «Я подпишу любую бумагу. В случае чего — спасайте ребенка, а не меня.»
В Москве никто не хотел связываться с такой «безумной» артисткой, и на помощь пришли те самые свекровь со свекром, с которыми у Нины были столь натянутые отношения. В Гродно, через соседей, они нашли акушера, согласившегося пойти на риск. Роды оказались мучительными, на последних схватках Нина потеряла сознание, и ребёнка буквально выдавливали. К счастью, девочка родилась здоровой, и сама актриса, несмотря на пугающие прогнозы, тоже чувствовала себя хорошо.
Русланова мечтала назвать дочь Олесей — в честь героини Куприна, лесной колдуньи. Однако в московском ЗАГСе суровая сотрудница с халой на голове отрезала, что такого имени в русском языке нет. Растерявшийся молодой отец Геннадий, зная, что такое имя существует (с ним на курсе училась девушка по имени Олеся), не стал спорить и выпалил первое, что пришло в голову: «Ну, пусть тогда будет Ольга». Сама девочка узнала о том, что она официально Оля, только в четвёртом классе, увидев школьный журнал. Дома её по-прежнему звали исключительно Олесей. А когда ребёнка крестили, священник добавил путаницы, сказав, что Олеси в святцах нет, будет Ксения. Так у дочери Руслановой появилось целых три имени, но отзывалась она лишь на то, которое выбрала мама. Имя «Ольга» в семье и вовсе стало сигналом тревоги: если мама кричит «Оля!», значит, она чем-то сильно рассержена, и нужно срочно бежать куда глаза глядят.
Театральное закулисье и бунтарский дух
Из-за колоссальной занятости родители Нины Руслановой не могли в полной мере заниматься воспитанием дочери. Актриса служила в Театре Вахтангова и постоянно моталась по съёмкам, а её муж пропадал на работе. Олеся росла в детском саду на пятидневке, домой её забирали лишь на выходные. Девочка до сих пор вспоминает то тоскливое чувство ожидания в пятницу вечером: всех уже разобрали, а она сидит на стульчике, гадая, кто за ней приедет — папа или мама, и приедут ли вообще, или опять забыли в суматохе.
Чтобы хоть как-то скрасить ребёнку жизнь, Геннадий иногда приносил домой зелёные, твёрдые как камень бананы — настоящий дефицит, который он добывал с огромным трудом. Их прятали в тёмный шкаф дозревать, но терпения у вечно голодной до родительского внимания девочки не хватало: она таскала их по одному и съедала вяжущими, невкусными, зелёными.
Когда Олесю всё же забирали домой, она погружалась в мамин мир — мир театра. Она спала на диванчиках в гримёрках, ела бутерброды в театральном буфете, наблюдала за игрой профессионалов. Но детская психика иногда не справлялась с великой силой искусства. Однажды, стоя за кулисами, маленькая Олеся увидела, как мама на сцене рыдает. Не понимая, что это лишь роль, девочка вырвалась из рук приглядывающих за ней артистов, выбежала на сцену, обхватила мать за ноги и закричала: «Мамочка, не плачь! Я тебя сюда больше не пущу!». Спектакль пришлось остановить. Русланова извинилась перед публикой, отвела дочь за кулисы и пыталась объяснить, что это работа, и по сценарию у неё погиб сын. Но Олеся, продолжая плакать, отвечала: «Нет у тебя никакого сына! У тебя только я есть! Твоя дочка!»
Актёрские гены, впрочем, давали о себе знать. В три года Олеся сорвала репетицию в Вахтанговском театре, выйдя на авансцену и с выражением прочитав фрагмент из «Песни о вещем Олеге». Картавая, не выговаривающая половину букв, она читала так яростно, что Михаил Ульянов, сидевший в зале, расхохотался и пророчески заметил Руслановой, что смена им растёт. Мать и сама пыталась приобщить дочь к профессии. В три с половиной года Олесю сняли в кино, но роль была крошечной, а опыт — травматичным. На съёмках девочку сильно ударило тяжёлыми качелями по лицу, и домой её привезли с разбитой губой, наспех заклеенной гримёрным клеем. После этого Олеся даже и не помышляла о лицедействе, мечтая стать кассиром в магазине, пока мама не разрушила эту мечту, объяснив, что кассиры деньги себе не забирают.
Сама Русланова редко появлялась в школе дочери, лишь в случаях крайней необходимости. Но если уж приходила, то её визит запоминали надолго. В первом классе учительница при всех сняла с Олеси дорогие серёжки, поскольку в советской школе украшения были под запретом. Через пару дней Нина Ивановна заметила пропажу. Узнав, что произошло, она на следующий же день буквально ворвалась в школу. Актриса не стала разбираться, кто прав, кто виноват. Она просто включила свой знаменитый сценический голос на полную мощь. Крик стоял такой, что его было слышно на всех этажах. Через несколько минут перепуганная учительница вернула серёжки и извинилась перед артисткой. Глядя на эту сцену, Олеся поняла: мама может быть занятой, может быть резкой, но за своих она перегрызёт глотку любому.
Семейная идиллия, если она и существовала, продлилась недолго. Когда Олесе исполнилось три года, родители фиктивно развелись ради расширения жилплощади, а к семи годам разбежались окончательно. Темпераменты двух сильных, независимых людей в одной «двушке» просто не смогли ужиться. Развод прошёл интеллигентно, без битья посуды, но позже маленькая дочь умело давала им поводы для ссор. Олеся, как опытный манипулятор, быстро научилась играть на родительских нервах. Она звонила отцу и жаловалась на «злую маму», потом звонила матери и рассказывала небылицы про «злого отца». Пока родители ругались по телефону, выясняя отношения, девочка получала желанную свободу — можно было спокойно идти гулять во двор. Комната девочки в тот период превратилась в наглядную агитацию: стены были расписаны лозунгами «Мама + Папа = Любовь». Но склеить разбитую чашку этими наивными уравнениями, увы, не удалось.
Подростковый протест и уроки от мамы
Подростковый возраст дочери стал для Нины Руслановой настоящим испытанием на прочность. Олеся бунтовала с размахом: прогуливала школу, связалась с неблагополучной компанией, а в четырнадцать лет начала курить. Другая мать, возможно, устроила бы скандал и надавала бы по губам, но Русланова поступила иначе. Увидев сигареты, она спокойно произнесла: «Куришь? Ну кури. Только дома. Увижу с сигаретой на улице — прибью. С цыгаркой в зубах ты для людей выглядишь как дешёвая баба с трассы».
С алкоголем был примерно такой же мягкий, но действенный урок. После того как десятиклассница Олеся пришла домой пьяной и утром помирала от похмелья, мать не стала её ругать. Она просто зашла в комнату с бутылкой пива и сказала: «Плохо? На, похмелись. И запомни: градус понижать нельзя, и не вздумай мешать напитки». С тех пор дочь относилась к алкоголю с опаской. Типичная подростковая психология срабатывала: интересно только то, что запрещают, а ей позволяли всё.
Однажды зимой, пока мать была на съёмках в Питере, Олеся с подружкой сели на поезд и отправились в никуда — кататься по стране. Белоруссия, Прибалтика, Украина — они давно задумали это путешествие и даже скопили деньги специально для него. Их не было четыре месяца. Русланова подняла на уши всех знакомых, милицию, друзей. Она почернела от горя и тревоги. Когда блудная дочь наконец вернулась, у Нины Ивановны уже не было сил даже на крик. Она сидела на кухне, ссутулившись, и произнесла слова, в которых была вся её материнская любовь и боль: «Если куда-то уходишь — звони. Просто скажи, что жива. А потом можешь вешать трубку, чтобы не слушать, как я буду орать».
Русланова была собственницей, и её любовь порой душила. Она могла позвонить уже взрослой дочери в одиннадцать вечера с требованием немедленно вернуться домой, ревновала её к друзьям, к мужчинам, к знакомым. Как признавалась сама Олеся, она знала мать «как таблицу умножения», и ей было достаточно услышать её «алло» в трубке, чтобы понять всё: какое у неё давление, как она спала, какое у неё настроение. Они ссорились так, что летели искры, могли не разговаривать неделями, но в итоге всегда оказывались рядом. Обе понимали: они слеплены из одного теста — упрямые, немножко сумасшедшие и резкие.
В девяностые годы, когда хорошее кино в стране закончилось, а театральные подмостки опустели, связь матери и дочери прошла проверку нищетой. Русланова осталась без работы. Она сидела дома, делая вид, что увлечённо разгадывает кроссворды, а на самом деле мучительно думала, чем кормить семью. Долги для неё были абсолютным табу. Тогда главной кормилицей стала дочь. Четырнадцатилетняя Олеся пошла работать. На Арбате, в двух шагах от дома, открылись ларьки — атрибуты нового времени. Дочь народной артистки встала за прилавок, продавая матрёшки и ушанки иностранцам и «новым русским». Олеся приносила домой деньги, отдавала их матери, и они жили на эти заработки, пока Русланову не позвали в продолжение фильма «Зимняя вишня 2». Бандиты, «крышевавшие» Арбат, девочку не трогали — у них были свои понятия.
Смысл жизни: внук и последний удар
Самым главным мужчиной в жизни Нины Руслановой стал человек, появившийся на свет, когда ей было уже за шестьдесят лет, — её внук Костя. Она вцепилась в этого мальчика с той же страстью, с какой когда-то вгрызалась в свои первые роли. Русланова называла его исключительно Константином Сергеевичем, с гордостью поясняя, что это не просто так, имя и отчество как у Станиславского. Ей казалось, что это знак: мальчик непременно вырастет великим артистом, продолжит династию, воплотит то, что не успела она.
Конец привычной, насыщенной жизни наступил 30 декабря 2009 года. Москва готовилась к Новому году, люди спешили по магазинам за хлопушками и продуктами для праздничных салатов. Русланова отпустила дочь проветриться, сказав, что посидит с маленьким. Олеся ушла, а когда спустя время позвонила маме, чтобы проверить обстановку, трубку никто не взял.
Она мчалась обратно, уже предчувствуя неладное. Картина, которую она увидела, по сей день невольно всплывает в её памяти и вызывает мурашки: годовалый Костя спокойно лежал на кровати, а на полу, без сознания, находилась Нина Ивановна. Инсульт. Драгоценное время было упущено. Врачи скорой помощи, пробираясь через предновогодние пробки, увезли народную артистку в реанимацию. Она впала в кому. Выкарабкивалась Русланова тяжело, на одной лишь своей знаменитой упёртости. Последствия удара были ужасающими — речь, её главный актёрский инструмент, пропала.
Борьба за каждый вдох: последние годы
Восстановление после первого удара превратилось в мучительный, изнурительный процесс. Маленький внук Костя учился делать первые шаги и произносить первые слова, а великая бабушка училась вместе с ним, отчаянно пытаясь вернуть прежнюю себя. Они сидели рядом за столом — старая актриса и крохотный внук — перебирали гречку для развития моторики, складывали кубики, старательно выговаривали буквы.
В этот тяжёлый период Русланова приняла сложное, но твёрдое решение: больше никакой сцены, даже если она полностью поправится. Зритель должен был запомнить её той — громкой, красивой, сильной Тамарой из «Афони» или Марьей Вороновой из «Тени исчезают в полдень», а не беспомощной старухой, утратившей свой главный инструмент — голос.
В 2014 году судьба нанесла новый, сокрушительный удар — второй инсульт. Он окончательно подкосил её силы. Нина Ивановна перестала выходить из дома, и её мир сузился до размеров квартиры и редких телефонных звонков. Станислав Садальский, один из немногих, кто не исчез из её жизни, вспоминал эти разговоры. Русланова, которой было трудно поддерживать долгий диалог, звонила ему на домашний, дожидалась сигнала автоответчика и наговаривала сообщения. Эти сообщения всегда начинались с одной и той же, ставшей почти ритуальной, фразы: «Привет, автоответчик! Говорит автоприветчик!».
Осенью 2021 года к старым бедам добавилась новая — ковид. Дышать становилось всё труднее, но Русланова до последнего отказывалась от госпитализации. Она твёрдо заявляла, что не поедет. В больницу имени Сеченова её увезли лишь тогда, когда ситуация стала критической. Врачи диагностировали дыхательную недостаточность, пневмонию, сильное поражение лёгких и мерцательную аритмию. Организм, измотанный годами борьбы с инсультами, просто не выдержал новой нагрузки. Две недели реанимации, две недели тяжёлой, отчаянной борьбы за каждый вдох. Нина Ивановна Русланова ушла из жизни в Москве, на 76-м году.
Девочка без имени и даты рождения, найденная суровой зимой на холодном полустанке, прожила яркую, невероятно насыщенную жизнь и оставила после себя десятки не менее ярких жизней на экране. В одном из последних задушевных разговоров с дочерью она вдруг вспомнила о своей биологической матери, той, что бросила её в мороз на деревянной лавке, и произнесла слова, полные глубокого прощения и принятия: «Я лично свою маму прощаю… Она дала мне жизнь, и я этой жизнью довольна».
Что вы думаете о невероятной стойкости Нины Руслановой и её непростой судьбе? Поделитесь мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм