В Центральном доме литераторов шёл вечер. Гардеробщика на месте не оказалось, и писатель Новиков-Прибой — колоритный мужчина с пышными усами — сам повесил пальто на плечики, подкрутил усы и уже собирался пройти в зал. В этот момент в гардероб влетела маленькая пожилая женщина. Со слуховым аппаратом, в неизменных огромных очках, она сунула ему шубку, сверху бросила чаевые и упорхнула. Писатель, которого приняли за гардеробщика, остался стоять с чужой шубкой в руках и не знал, смеяться ему или обижаться.
Женщиной была Мариэтта Шагинян. За почти вековую жизнь она написала больше семидесяти книг, вызвала на дуэль знаменитого поэта, заставила посвящать ей романсы великого композитора, работала ударником на строительстве гидроэлектростанции и вернула из забвения чешского гения XVIII века — и всё это, почти ничего не слыша и с каждым годом видя всё хуже.
Дочь профессора из армянской семьи
Мариэтта Сергеевна Шагинян родилась 2 апреля 1888 года в Москве. Её отец, Сергей (Саркис) Давыдович Шагинян, был врачом Старо-Екатерининской больницы и приват-доцентом кафедры диагностики внутренних болезней Императорского Московского университета. Мать, Пепрония Яковлевна, происходила из зажиточного купеческого рода Хлытчиевых, члены которого были гласными нахичеванской городской думы.
Мариэтте было четырнадцать, когда отец умер. Мать с двумя дочерьми, Мариэттой и младшей Магдалиной, перебралась к деду в Нахичевань-на-Дону. Год девочка проучилась в местной Екатерининской женской гимназии, после чего родственники перевезли сестёр обратно в Москву и определили в гимназию Ржевской, одну из лучших в городе. Стихи Шагинян писала с четырёх лет, а печататься начала с пятнадцати.
Сестра Магдалина стала художницей-портретисткой. Сама Мариэтта долго колебалась между поэзией и философией: в 1912 году она окончила историко-философский факультет Высших женских курсов, а затем два года изучала философию в Гейдельбергском университете.
Рапиры для поэта и фиалки после вызова
Характер Шагинян проявился рано и сразу во всей полноте. Ей было девятнадцать, когда до неё дошёл слух: поэт Владислав Ходасевич якобы поднимает руку на свою жену, московскую красавицу Марину Рындину. Шагинян не была знакома ни с ним, ни с его женой — но терпеть несправедливость не могла ни минуты.
Однажды в Литературно-художественном кружке к Ходасевичу подошла незнакомая пожилая дама и вручила письмо с просьбой немедленно дать ответ. Содержание было примерно таким:
Вы угнетаете М. и бьёте её. Я люблю её. Я Вас вызываю. Как оружие предлагаю рапиры. Сообщите подательнице сего, где и когда она может встретиться с Вашими секундантами. Мариэтта Шагинян.
Ходасевич, по собственным воспоминаниям, сделал вид, что не удивился, и попросил передать «дуэлянтке», что с девушками не дерётся. Через несколько месяцев ему доставили букетик фиалок от той самой барышни. Они ещё не были знакомы, но уже успели и поссориться, и помириться. Позже они подружились и переписывались долгие годы.
Ходасевич вспоминал её так: «Это, можно сказать, была ходячая восемнадцатилетняя путаница из бесчисленных идей… Имела доброе сердце и, размахивая картонным мечом, то и дело мчалась кого-нибудь защищать или поражать».
Фехтовала Шагинян, к слову, прекрасно. А ещё имела диплом альпинистки и стала первой женщиной, покорившей гору Арагац в Армении.
Подпись «Ре»
В 1913 году вышел её поэтический сборник «Orientalia», выдержавший семь изданий. Строчка «Девы нет меня благоуханней» стала знаменитой. Куприн при встрече не удержался: «Благоухни мне, как бутон».
Но к тому времени у Мариэтты уже была другая, тайная слава, о которой мало кто знал. В феврале 1912 года она написала анонимное письмо Сергею Рахманинову и подписалась не именем, а нотой «Ре». В квартире, где жила Шагинян, все были предупреждены: если придёт конверт, адресованный «Ре», это для неё.
Рахманинов ответил сразу. С тех пор и до их последней встречи в июле 1917 года он называл её только так — «Ре», и посвятил ей романс «Муза», поставив в посвящении это странное имя. Шагинян подбирала для него поэтические тексты русских поэтов, целые тетрадки стихов, по которым он писал романсы. На её тетрадках были созданы циклы опусов 34 и 38 — среди лучших вокальных произведений композитора.
Кроме своих детей, музыки и цветов, я люблю ещё Вас, милая Ре, и Ваши письма.
Так он писал ей в мае 1912 года. Отношения остались «чистыми и дружескими», как настаивала сама Мариэтта: она знала, что Рахманинов женат, и ни на что не претендовала. Осенью 1915 года, во время гастролей в Ростове-на-Дону, композитор дважды приезжал к ней в Нахичевань на городском трамвае. За угощением из солёных фисташек он делился с ней страхом смерти и мечтой исполнять Шопена.
Муж, который плевал на идеологии
Замуж Мариэтта вышла в Ростове-на-Дону, где с 1915 года преподавала эстетику и историю искусств в консерватории. Её мужем стал филолог и переводчик с армянского языка Яков (Акоп) Самсонович Хачатрянц. Познакомил их художник Мартирос Сарьян, написавший портрет Мариэтты и оформивший ростовское издание её «Orientalia».
Брак был устроен по правилам, которые установила сама Шагинян: полная финансовая независимость, лето супруги проводят вместе, на зиму разъезжаются. Акоп был её полной противоположностью — никогда не интересовался политикой, обожал шумные застолья и хорошую кухню, любил делать шокирующие подарки и до старости нравился женщинам.
В 1918 году у них родилась единственная дочь Мирэль. Она выросла художницей, стала членом Союза художников СССР и прожила долгую жизнь, скончавшись в 2012 году, на девяносто четвёртом году. Внучка Елена стала кандидатом биологических наук, внук Сергей Цигаль — художником-графиком. А правнучка Мариэтта Цигаль-Полищук пошла в актрисы.
Яков Хачатрянц умер в 1960 году. Вместе они прожили более сорока лет — каждый по-своему: она, неукротимая, глухая, строчащая статьи до трёх ночи, и он, никуда не торопящийся, щедрый, равнодушный ко всем идеологиям мира.
«Красный Пинкертон», Дзорагет и Уралмаш
Октябрьскую революцию Шагинян приняла с восторгом. Ей к тому времени исполнилось тридцать, и она, по собственным словам, ощущала себя «глубоко старым, уставшим, замученным человеком», считала себя «старой девой». После Октября, вспоминала она, с ней произошло физическое преображение.
Я превратилась в девчонку с отчаянным желанием работать, причём работать на самых трудных участках жизни.
Так она рассказывала в документальном фильме 1978 года. В 1920-е годы, по призыву газеты «Правда» создать приключенческую литературу для нового читателя, она под псевдонимом Джим Доллар написала серию повестей «Месс-Менд, или Янки в Петрограде» — один из первых советских детективов. Книга выходила отдельными еженедельными выпусками, её тут же экранизировали, а вся литературная Москва гадала, кто скрывается под псевдонимом: подозревали Алексея Толстого и Илью Эренбурга. Затея, впрочем, шла сверху: с призывом сочинить «красного Пинкертона» ещё в 1922–1923 годах выступал Николай Бухарин.
Литературной славы ей было мало. В 1928 году Шагинян опубликовала авангардный «роман-комплекс» «К и к» («Колдунья и коммунист»), стилизованный под газетный номер: главы подавались в форме передовиц, телеграмм, фельетонов и селькоровских заметок. А в конце 1920-х она уехала в Армению, на строительство Дзорагетской гидроэлектростанции, одной из первых крупных ударных строек в Закавказье. Кинохроника тех лет назвала её «лучшим ударником» строительства — она работала там не только как писатель, но и как организатор производства.
Среди гор она написала роман «Гидроцентраль», ставший одним из главных «производственных» романов эпохи, и получила свой первый орден. «Познать мир, не участвуя в его созидании, невозможно», — записала она тогда в дневнике.
Ещё раньше она побывала в Армении как корреспондент «Правды», на крестьянском съезде. Армянского языка она почти не знала — помнила с детства только молитву «Отче наш», которую пришлось выучить для гимназического экзамена по Закону Божию, — да к тому же была глуха на одно ухо. Но стала единственной протоколисткой съезда, потому что стенографистов просто не было.
В перерывах она хватала каждого оратора, тащила его в угол и требовала пересказать доклад по-русски. Записывала цифры, бежала в наркомат сверять их, комментировала от себя, давала портреты выступавших. Целую корзину материалов привезла в Москву и обрабатывала их всю зиму. «Я была охвачена огромным энтузиазмом, желанием проникнуть в суть того, что говорилось», — вспоминала она.
Когда началась Великая Отечественная, Шагинян уехала на Урал корреспондентом «Правды». В ноябре 1941-го она появилась на Уралмаше. Немцы стояли под Москвой, завод получил задание Государственного комитета обороны выпускать корпуса тяжёлых танков КВ, рабочие трудились с восьми утра до восьми вечера, многие ночевали в цехах. Секретарь парткома завода Николай Иванов вспоминал: Шагинян разговаривала по телефону до трёх часов ночи, а рано утром уже была на ногах. Она обошла все цеха, побывала в рабочих бараках, на следующий день отправилась по домам к стахановцам и мастерам. «Нас поразило то, что она допытывается, интересуется всем, что касается жизни рабочих», — рассказывал Иванов.
Сама Шагинян говорила, что полюбила уральский характер — особый «сплав ловкости крестьянского работника и дисциплинированного заводского труда». Она объездила весь Урал, выступала в полевых станах, на рудниках, на крупных предприятиях Свердловска. На Урал она приехала кандидатом в партию, а осенью 1942 года в Свердловске получила партийный билет.
Заступаться за тех, кого травили, она умела так же решительно, как когда-то писала письмо Ходасевичу. В 1936 году Шагинян встала на защиту Дмитрия Шостаковича после разгромной статьи «Сумбур вместо музыки», а в 1946-м, во время кампании против Михаила Зощенко и Анны Ахматовой, защищала их на писательских собраниях — и, чтобы не слушать возражения партийных функционеров, демонстративно выключала свой слуховой аппарат. В 1964 году она выступила и против готовившейся реформы русской орфографии: «Двадцать лет я покупала хлеб в булочной на правой стороне Арбата, и с чего это я теперь буду ходить на левую?»
Десять лет перед портретом Ленина
В 1930-е годы Шагинян совершила неожиданный поворот, определивший её литературную судьбу на следующие четыре десятилетия: она решила писать о Ленине. Но подступалась к теме осторожно — первые десять лет даже не пыталась писать о нём самом. Она переехала в Ульяновск, жила там несколько лет, изучала документы о педагогической деятельности отца Ленина, Ильи Николаевича Ульянова, и историю всей семьи. Общалась с Крупской, с сестрой Ленина Марией Ильиничной, со старыми большевиками.
Первая редакция книги «Семья Ульяновых» оказалась слишком откровенной для советского руководства. Шагинян обнаружила калмыцкие корни в родословной отца Ленина, и этим воспользовались нацистские газеты в 1937 году. Книгу на двадцать с лишним лет изъяли из библиотек, а сама писательница, по её признанию, «порядком пострадала». Запрет оформили постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 года: произведение признали «политически вредным и идеологически враждебным», редактору «Красной нови» Ермилову объявили выговор, Крупскую осудили за консультации «за спиной ЦК», а любые публикации о Ленине без санкции партийного руководства запретили. Официально этот вердикт сняли лишь 11 октября 1956 года, когда Президиум ЦК КПСС признал его «ошибочным и в корне неправильным».
Шагинян не отступила. В переработанном виде тетралогия «Семья Ульяновых», включавшая романы-хроники «Рождение сына» и «Первая Всероссийская», книгу «Билет по истории» и очерки «Четыре урока у Ленина», стала главным трудом её жизни. В 1972 году за эту тетралогию Шагинян получила Ленинскую премию. Ей было восемьдесят четыре года.
Вторую часть тетралогии, «Первую Всероссийскую», она написала за полтора месяца — больше двадцати печатных листов. Работала в Ялте, одна, за шатким треногим столиком. «Я доводила себя до божественного чувства кульминации творчества и ставила точку, — рассказывала она. — Иногда оставляла даже на запятой. Утром просыпалась с счастливым пробуждением: вот сейчас буду продолжать». Вечерами она ходила по балкону и «здоровалась» с красным огоньком ялтинского маяка, который ритмично вспыхивал и гас в темноте. «Он был мне как любимый товарищ, — говорила она. — Как душа моей сестры, которую я похоронила».
Воскрешение Мысливечека, время и перо
Шагинян работала в крупнейших библиотеках Европы — в Британском музее, в Национальной библиотеке в Париже, в библиотеках Италии и Швейцарии. «Я помню их каждую, как помнят встречи с любимым человеком», — писала она. Именно там, в архивах, она совершила одно из самых необычных своих открытий: воскресила из забвения чешского композитора XVIII века Йозефа Мысливечека, современника и друга Моцарта, которого при жизни называли «Божественным богемцем». Его партитуры пролежали в архивах двести лет. Шагинян нашла их, изучила и написала книгу, вышедшую сначала как «Воскрешение из мёртвых», а затем, в расширенном виде, как монография «Иозеф Мысливечек» в серии «Жизнь замечательных людей». Пражский музыковед Томислав Волек, участвовавший в подготовке чешского издания, говорил, что она дала импульс к изучению творчества Мысливечека в Чехословакии и помогла постановке его опер. За книгу Шагинян получила Большую золотую медаль Чехословакии.
Интересовали её не только музыка и литература, но и наука, причём самая неожиданная. В 1959 году Шагинян приехала в Пулковскую обсерваторию, чтобы расспросить астрофизика Николая Козырева о его наблюдениях вулканического процесса на Луне. Козырев тогда экспериментально доказывал, что время является физической реальностью, а не просто мерой длительности. Шагинян загорелась и написала очерк о свойствах времени. Козырев вспоминал, что она ещё с детства размышляла о природе времени и ссылалась на Аристотеля: самое непонятное в окружающем мире — это время, ибо никто не знает, откуда оно приходит и куда уходит. Биолог Борис Токин обращал внимание на пушкинскую строку «Невидимо склоняясь и хладея, мы близимся к началу своему», которую Шагинян использовала эпиграфом к одной из глав книги «Человек и время»: она спрашивала, почему Пушкин написал «к началу», а не «к концу», и видела в этом предчувствие идеи о цикличности и бессмертии материи.
Свою философию творчества Шагинян изложила в том же документальном фильме 1978 года, снятом к её девяностолетию, сравнивая творческий процесс с ростом кристалла: чтобы кристалл вырос правильным, раствор не должен быть ни перенасыщенным, ни недонасыщенным. Она рассказывала, как писала по двенадцать начал одной маленькой статьи для «Литературной газеты» — каждый раз после первого абзаца рука останавливалась, не было «тяги», внутреннего притяжения к продолжению. Когда наконец находился тот единственный абзац, из которого рождалась тяга, дальше «рука сама писала, разум вливался в писание как река, принося с собой камушки, травинки, ветки». Главным правилом она считала прерывать работу не тогда, когда выдохся, а тогда, когда хочешь продолжать, оставляя «остаточное возбуждение» на следующий день. Три из четырёх статей она бросала в корзину и давала в печать только четвёртую. «Творчество даёт такое счастье, какого не даёт ничто в мире, — говорила она. — Ни любовь, ни какая-то удача, ничего. Потому что это полный обмен веществ, полное здоровье».
Печатные машинки она ненавидела. Когда газета «Гудок» подарила ей пишущую машинку к тридцатилетию творческой деятельности, Шагинян немедленно от неё избавилась. Когда один дипломат привёз ей из Америки золотой «Паркер», она надела перчатку, чтобы не касаться ручки пальцами, и выбросила её в окно. «Я ненавижу всё, что отдаляет материю руки от предмета писания», — объясняла она. Писала она только перьевой ручкой, в чернильницу, подаренную покойной сестрой Магдалиной. Когда в книге «Человек и время» она обмолвилась, что её любимые перья больше не выпускают, читатели со всего Союза стали присылать ей перья в конвертах, сохранившиеся у их детей от школьных времён. Этими дарами она пользовалась до последних дней. «Когда я рассержусь на что-нибудь и брошу, а потом подниму и приласкаю это брошенное, я чувствую жизнь каждого предмета, — признавалась Мариэтта Сергеевна. — Я ощущаю их доброжелательность, их недружелюбие, их отстранение, когда я неправильно что-то делаю».
Девяносто лет и ни минуты покоя
4 апреля 1978 года литературная общественность, деятели науки и искусства отмечали 90-летие Мариэтты Шагинян — Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Сталинской премий, доктора филологических наук, члена-корреспондента Академии наук Армянской ССР. Звание Героя Социалистического Труда она получила в 1976 году, в восемьдесят восемь лет.
На юбилее она отмахивалась от похвал и просила позволить ей рассказать о том, что делает сейчас. Говорила о Фёдоре Абрамове, романы которого только что прочитала и назвала «массивными»: за одним человеком, писателем, встаёт «весь массив народа». Говорила о Чингизе Айтматове, чьё выступление по телевизору так захватило её, что она хотела «обнять его, как бабушка внука». И тут же отругала операторов за то, что они «без конца показывали хорошенькую мордочку ведущей» вместо того, чтобы дать зрителям слушать мудрые слова Айтматова. «Ну довольно меня на сегодня», — сказала она наконец. «Может быть, вы устали?» — спросили из зала. «Нет, я не устала никак. Но у вас-то что ещё?»
Мариэтта Шагинян прожила ещё четыре года после юбилейного вечера. Она продолжала работать: почти слепая, писала мелко и неровно, но писала. В 1980 году вышли её мемуары «Человек и время. История человеческого становления». Она умерла 20 марта 1982 года в Москве, не дожив до девяноста четырёх лет всего нескольких дней, и похоронена на Армянском кладбище, филиале Ваганьковского.
В фильме 1978 года, обращаясь к зрителям, она попросила не считать картину саморекламой и добавила: «Я только хотела бы, чтобы мне удалось и после девяноста лет встретиться с вами, поговорить с вами и похвастаться новой книгой. Своими слепыми глазами я всё-таки пишу. Пишу мелко и слепо, но пишу. И вам желаю того же: настоящей, полной, глубокой, мыслящей жизни».
Спрашивали, в чём секрет её энергии. Она ответила басней из средневековой поэмы Низами «Сокровищница тайн», которую сама же и перевела. В басне юноша спрашивает старика, зачем тот копает землю, если из неё, может, ничего и не вырастет. Старик отвечает, что когда подходит к труду «не с сатаной на устах», а с благоговением, то из одного зерна вырастает семьсот. «Вот и весь мой секрет», — сказала Мариэтта Сергеевна.
ДЗЕН
Телеграм