В советской киноклассике граница между добром и злом всегда рисовалась четко. Но зрительская симпатия далеко не всегда следует за сценарием, который настойчиво требует жалеть одного героя или брать пример с другого. С явным антагонистом все понятно с первых кадров, а вот записной добряк нередко прикрывает высокими побуждениями обычную слабость, эмоциональный шантаж, авторитарный тон или привычку перекладывать ответственность на чужие плечи.
Если взглянуть на знакомые с детства фильмы без ностальгической пелены, поведение целого ряда всенародных любимцев начинает вызывать серьезные вопросы.
Антон Семёнович Шпак: показная честь и пустое слово
В комедии Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию» стоматолог Шпак в исполнении Владимира Этуша — классическая жертва воровского налета. Жорж Милославский выносит из его квартиры все ценности, и по законам драматургии пострадавший должен вызывать исключительно сочувствие.
Только вот обаяния в этом персонаже мало. Его квартира до отказа забита импортным дефицитом и роскошью, происхождение которых заставляет усомниться в кристальной честности хозяина. Окончательный штрих к портрету добавляет сцена с клятвой: едва дав «честное благородное слово» не звонить в милицию, герой тут же бросается к телефонной трубке.
Желание вернуть украденное понятно и законно, но легкость, с которой Шпак разбрасывается понятиями чести и данного слова, моментально обесценивает всю его напускную солидность.
Отец Настеньки: покорность тирании ценой жизни дочери
В знаменитой сказке Александра Роу «Морозко» (1964) главную героиню сыграла Наталья Седых. Ее кротость стала хрестоматийным каноном, но фигура отца на этом фоне выглядит откровенно неприглядно. Старик вроде бы не злодей: он не кричит на Настеньку и не наказывает ее сам, но годами безучастно смотрит, как сварливая мачеха низводит родную дочь до положения бесправной прислуги.
Апофеозом отцовской покорности становится поездка в зимнюю глушь. Получив приказ от жены, старик без единого возражения везет девочку замерзать в темный лес. Личное спокойствие и худой мир в избе оказываются для него важнее, чем жизнь собственного ребенка.
Особенно показательно его внезапное прозрение в финале. Стучать кулаком и осаживать мачеху герой начинает лишь тогда, когда Настенька возвращается целой и невредимой — да еще с женихом и богатыми сундуками. Смелость просыпается ровно в тот момент, когда опасность уже миновала, что лишь подчеркивает истинную натуру персонажа — обыкновенную трусость под маской смирения.
Гоша: авторитаризм под видом мужской надежности
Во второй серии драмы «Москва слезам не верит» Катерина встречает в электричке обаятельного слесаря Гошу, которого сыграл Алексей Баталов. К этой встрече героиня подошла состоявшимся человеком: руководит комбинатом, в одиночку вырастила дочь Александру и привыкла сама отвечать за каждый свой шаг. Однако новый кавалер с порога берется диктовать свои правила.
Его кредо сформулировано предельно жестко: «Запомни, что всё и всегда я буду решать сам на том простом основании, что я мужчина». Никакого партнерства или поиска компромиссов Гоша не признает в принципе, сразу забирая себе абсолютное право решающего голоса.
Руки у него действительно золотые: он без труда чинит проводку, берет на себя быт и непринужденно чувствует себя среди университетских профессоров. Но эту хозяйственность герой конвертирует в право на единоличный диктат. Доходит до того, что Катерина панически скрывает директорское кресло, боясь задеть хрупкое мужское самолюбие.
Когда же правда выплывает наружу, от былой несокрушимой уверенности не остается и следа. Вместо прямого взрослого разговора Гоша просто срывается в запой, бросая женщину в глубоком кризисе. Красивое возвращение в финале не отменяет главного: за витриной несокрушимой силы прячется уязвимое эго, неспособное принять женщину равной себе.
Пьеро: культ собственного страдания
В музыкальной телесказке Леонида Нечаева «Приключения Буратино» (1975) роль грустного поэта исполнил Роман Столкарц. Пьеро мучительно и безответно влюблен в Мальвину, но вся его любовь сводится к бесконечному самолюбованию собственной печалью.
Строки его куплетов звучат как манифест тотальной беспомощности: «Рыдаю, не знаю, куда мне деваться. Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться?». Единственное, чего он по-настоящему требует от окружающих, — это бесконечная жалость к его персоне.
Пафосные клятвы достать любимой Луну и звезды тут же разбиваются о смехотворную бытовую отговорку: «Но как мне быть? Ведь ночью нужно спать». Пока деятельный Буратино бросает вызов Карабасу-Барабасу и выручает кукол из беды, Пьеро остается праздным зрителем своей драмы, воспринимая девочку с голубыми волосами лишь как удобный повод для очередных элегий.
Инфантильные венценосцы: принцы и короли без ответственности
В картине 1947 года «Золушка» по сценарию Евгения Шварца роль Принца исполнил Алексей Консовский. Несмотря на поэтический сказочный флер, будущий правитель ведет себя как капризный баловень: швыряет бумажные самолетики в прически дамам и мгновенно сбегает, едва ситуация вокруг накаляется.
На фоне расторопного юного пажа, который трезво оценивает обстановку и спасает положение, Принц выглядит большим ребенком, превратившим дворцовую жизнь в песочницу. В спутники героиня получает вечного подопечного, нуждающегося в постоянном присмотре.
Такой же детский инфантилизм правит бал и в фильме Игоря Вознесенского «Кольца Альманзора» (1977). Принцесса Алели в исполнении Светланы Смирновой существует будто в отрыве от реальности: кружится по залам, нянчит кукол и беспричинно хохочет, пока за ее спиной плетутся опасные интриги.
Ее наивная глупость и безответственность становятся тяжелым бременем для всего окружения — вплоть до момента, когда чувство к садовнику Зензиверу заставляет ее хоть немного повзрослеть.
А в ленте Игоря Усова «Весёлое сновидение, или Смех и слёзы» (1976) тему монаршей несостоятельности довели до гротеска. Король Унылио VII, сыгранный Сергеем Филипповым, воплощает союз высшей власти и абсолютной лени.
Свое имя монарх носит не случайно: шестеро его предков тонули в точно такой же беспросветной хандре. Правитель окончательно отстраняется от государственных дел, превращая трон и корону в унылый реквизит фамильной скуки.
Мадемуазель Куку и Галя: навязанный контроль и тон претензий
В телефильме Михаила Козакова «Безымянная звезда» (1978), снятом по пьесе Михаила Себастьяна, Светлана Крючкова сыграла мадемуазель Куку — строгую наставницу из провинциальной женской гимназии.
Одиночество и социальная неустроенность этой женщины понятны, но свою мораль она превращает в дубинку. Она шпионит за соседями, читает нотации и без зазрения совести топчет чужую личную жизнь, вызывая куда большее отторжение, чем капризная и циничная беглянка Мона.
В рязановской комедии «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» невеста Лукашина Галя в исполнении Ольги Науменко оказывается пострадавшей стороной: накануне праздника ее жених улетел в чужой город и сорвал помолвку.
Но то, как именно она общается с Женей, строится на командном рыке, давлении и эмоциональном шантаже. Претензии ее логичны, однако властная подача выдает привычку к тотальному контролю, в котором для чужого мнения просто нет места.
Тося Кислицына: границы личного пространства
В комедии Юрия Чулюкина «Девчата» повариха Тося, сыгранная неподражаемой Надеждой Румянцевой, по исходной повести Бориса Бедного — травмированный войной детдомовский подросток, отчаянно ищущий тепла и семьи.
Однако на экране трогательная непосредственность часто превращается в откровенную бесцеремонность. Тося без спроса роется в чужих тумбочках, шумит, берет вещи соседок и наводит в общежитии свои порядки. Экспрессия героини перекрывает ее беззащитность, а попытка сблизиться с соседками оборачивается грубым вторжением в чужое личное пространство.
Ни одного из этих персонажей создатели не задумывали законченным злодеем: они любят, страдают или держатся за привычный уклад. Однако симпатия зрителя зависит не от сценарных ярлыков, а от живых поступков — мелкой лжи, привычки командовать, душевной трусости или упорного нежелания отвечать за себя.
Меняется ли со временем ваше отношение к этим героям или их поступки до сих пор вызывают то же самое раздражение при каждом пересмотре? На чьей стороне вы чаще ловите себя сегодня — экранных идеалистов или тех, кому пришлось терпеть их сложный характер?
ДЗЕН
Телеграм