Семнадцатилетняя Лариса Гузеева впервые увидела Виктора Цоя в прокуренной квартире авангардиста Сергея Курёхина. По стенам — странные картины, из колонок — немыслимая какофония. А он стоял в углу: сутулый, в чужой тельняшке, молчал и смотрел исподлобья. «Королева общаги», как называла себя тогда Гузеева, не разглядела в нём ровным счётом ничего.
Сегодня Цой — голос поколения, его песни десятилетия спустя по-прежнему собирают стадионы. А для той девчонки он был всего лишь «дураком с тремя волосинками» из общей компании. Про то, как главная телесваха страны прошла мимо будущего пророка, Гузеева рассказывала сама — с иронией и без единого сожаления.
Девчонка из оренбургской глубинки
В Ленинград начала восьмидесятых Гузеева приехала из сонного, залитого солнцем села Буртинки в Оренбургской области. Северный город встретил её сырой промозглой серостью. Худая как тростинка черноволосая девчонка с глазами цвета бутылочного стекла. Ей семнадцать. Немыслимые для провинции брюки и мини-юбки, крепчайший «Беломор» — и взгляд на всех свысока.
Сначала Гузеева подалась в Москву и даже успешно прошла туры в «Щуке». Но, по её собственным рассказам, поехать не вышло из-за бытовой случайности: в кафе-мороженом продавщица обсчитала её с 25-рублёвой купюры — денег на билет не осталось. Так она оказалась в Ленинграде, поступила в ЛГИТМиК и вскоре стала первой модницей: единственной, кто мог позволить себе настоящие импортные вещи и дерзкий макияж.
«Королева общаги» и молчаливый парень из угла
Её параллельный мир — кафе «Сайгон», штаб-квартира неформалов, поэтов и будущих звёзд, и прокуренные квартиры ленинградского андеграунда. Именно там, среди чужих картин и странной музыки, произошло то самое знакомство. «Представьте, — вспоминала Гузеева, — я, королева общаги, и он. Стоит в углу, сутулый, в какой-то дурацкой тельняшке. Витя».
Для миллионов советских школьниц Цой уже тогда был полубогом — тихий, загадочный, с гитарой наперевес. А Гузеева смотрела на него совсем другими глазами. «Я смотрела на него и думала: господи, какой же он некрасивый, — смеялась она. — Узкие-узкие глаза, три волосинки на голове, собранные в жалкий хвостик. Ходит, молчит. Дурак какой-то, честное слово. Ни кожи, ни рожи. Что в нём было любить? Он даже говорить со мной нормально не мог, мычал что-то».
Как Цой за ней ухаживал — и что слышал в ответ
Виктор, вопреки образу непробиваемого героя, оказался обычным влюблённым мальчишкой. Он робко ухаживал за столичной штучкой: приносил кофе в «Сайгоне», заговаривал о музыке, обещал, что скоро всё изменится.
По её воспоминаниям, однажды у входа в рок-клуб на Рубинштейна Цой спросил, чего это она на него так смотрит. «Как? — фыркнула Лариса, стряхивая пепел мимо пепельницы. — Будто я тебе рубль должен». — «А ты и так мне должна. Свободу духа ты мне должен, Цой!» — ерничала она, наслаждаясь своей властью.
Жёстко отшивать его, по её собственному признанию, было не злобой, а врождённым, почти королевским высокомерием. «Витя Цой за мной пытался ухлестывать, — рассказывала Гузеева. — Но он меня не интересовал от слова совсем. Я была жутко высокомерной. Мне нужен был Курёхин с его мозгами, а этот мальчик с гитарой… Он был для меня просто фоном».
Доставалось от неё, судя по её же рассказам, не только Цою. В тех же андеграундных кругах за Гузеевой пытался ухаживать и Борис Гребенщиков. Ему она тоже отказала — посмеявшись над его внешностью и причёской.
Курёхин, которого она называла Пигмалионом
Почему будущая звезда экрана не разглядела в молчаливом парне с гитарой гения? Сама она объясняла это просто: в ту пору гениями ей не казался никто из тогдашней компании. Спустя годы Гузеева говорила, что вся ленинградская тусовка начала восьмидесятых состояла из бедных, эгоистичных и неопрятных молодых людей. Ни Цой, ни Гребенщиков, ни Курёхин не выглядели в её глазах теми, кому суждено войти в историю.
Куда сильнее её ослепил Сергей Курёхин. Четыре года Гузеева была его музой: это он открывал ей Кафку и Джона Кейджа, вводил в сложную философию, «воспитывал» и «ломал характер». «Он был моим Пигмалионом, — вспоминала актриса. — А Витя просто бренчал на гитаре». На фоне интеллектуального шторма Курёхина Цой и правда казался примитивным. Да и быт с музыкантом был далёк от романтики: втроём с его сестрой они ютились в крошечной комнате, где едва помещались кровать и пианино, и постоянно голодали.
Впрочем, роман с Курёхиным закончился не по её воле: музыкант ушёл от Гузеевой к Анастасии — дочери известного профессора физики, на которой позже женился.
Как Шакуров привёл её в «Жестокий романс»
Следующая история — с Сергеем Шакуровым. Он буквально за руку привёл её на пробы к Эльдару Рязанову, в «Жестокий романс». Шакуров уже был утверждён на роль Паратова и поставил режиссёру условие: на главную роль брать именно Гузееву. Но перед самыми съёмками от фильма отказался — ради роли Сирано де Бержерака в театре. Паратова в итоге сыграл Никита Михалков.
А Гузеева проснулась знаменитой на всю страну. С этого началась её большая карьера.
Империя Гузеевой и вечно молодой Цой
С годами Лариса Гузеева стала актрисой, главной телесвахой страны, любимицей миллионов — женщиной, которая учит страну готовить и любить. Она вышла замуж за ресторатора Игоря Бухарова и родила детей. С будущим мужем, как она рассказывала, Гузеева познакомилась ещё в той самой ленинградской рок-компании начала восьмидесятых — ему тогда было всего семнадцать. Из-за собственной «мании величия» она долго видела в нём ребёнка и вышла замуж только спустя годы.
О своём ленинградском прошлом Гузеева вспоминает с лёгкой иронией. Виктор Цой же продолжал молча писать свои песни в той же коммуналке — и остался вечно молодым: в августе 1990 года он погиб на трассе в Латвии.
О гибели Цоя Гузеева, по её собственному признанию, не рыдала. Её поразило другое: как этот «некрасивый мальчишка с тремя волосинками» вдруг стал богом для миллионов.
А вам случалось потом жалеть, что в юности прошли мимо человека, который позже стал кем-то важным? Или тогдашняя уверенность в собственном вкусе и сегодня помогает смотреть в прошлое без запоздалых сожалений?
ДЗЕН
Телеграм