Тбилиси, март 1917 года. Семилетний босой мальчишка замирал у пыльного окна модной мастерской на улице Лермонтова. За стеклом, в розовом трико, женщина кружилась так, словно её держал сам воздух. Это была учительница танцев, снимавшая комнату у его матери. Звали мальчика Вахтанг.
В грузинском переулке, где воздух был пропитан запахом горячего хлеба, а ослики везли корзины с виноградом, в маленькой комнате с потёртым ковром зарождалось нечто, что впоследствии станет грузом и крыльями целой эпохи. Отец, Михаил Чабукиани, был мастером по золочению рам, мать вышивала. Семья жила в бедности, порой впроголодь, но в их доме всегда звучала музыка. Старший брат играл на гитаре, сёстры пели.
«Мама, я тоже хочу так», — однажды сказал он, указывая на дверь, за которой жила танцовщица. «Чтобы летать», — уточнил он. Мать лишь вздохнула. Какие танцы, когда на ужин приходилась одна лепёшка на пятерых. Но мальчик не отступил.
Первые шаги к мечте
Ему было девять, когда судьба привела его в студию Марии Перини. Итальянка с тяжёлым характером и железной волей, она владела единственной настоящей балетной школой в Тбилиси. Перини взглянула на тощего, длинноногого ребёнка с огромными чёрными глазами и произнесла одно слово, ставшее приговором и благословением: «Останется».
Через три года Вахтанг уже танцевал в массовке тбилисского театра. В двенадцать лет он зарабатывал на хлеб, полностью обеспечивая свою семью. Утро начиналось со школы, днём — репетиции, вечером — сцена, а ночью — уроки. Спал он не более четырёх часов. Учился ходить так, чтобы не стирать подошвы единственных башмаков, и говорил матери, что не голоден, лишь бы она сама поела.
Его талант не остался незамеченным. В 1924 году тбилисская труппа отправилась в Ленинград. Вахтангу исполнилось четырнадцать. Впервые он увидел Мариинский театр, и всю оставшуюся жизнь вспоминал, как в тот вечер у него «остановилось дыхание». Он твёрдо решил: «Хочу сюда. В эту школу. Учиться».
Ему ответили, что уже поздно. В Ленинградское хореографическое училище принимали с десяти лет, а ему было четырнадцать. Невозможно. Он не плакал. Вернулся в Тбилиси, отработал ещё два года, накопил денег и снова приехал. Один. Без знакомых. С потёртым чемоданчиком и письмом от Перини. Его приняли. На один испытательный год.
Ленинградская закалка и революция на сцене
Первая зима в Ленинграде едва не сломила его. Сырой ветер с Невы пробирал до костей сквозь тонкое пальтишко. В общежитии топили через раз, и он мёрз так, что ночью ложился на пол около батареи, обнимая её руками. Утром просыпался с красными ладонями.
Но в зале он горел. Преподаватели переглядывались, наблюдая за южанином с глазами-маслинами. Он делал то, чего никто прежде не делал: прыгал так высоко, что казалось, зависал в воздухе, крутил так быстро, что зал шумел. И при этом он не был просто техничным исполнителем. В каждом его движении жила страсть, мысль, человек.
«Вахтанг, ты слишком эмоционален, — говорил ему педагог Виктор Семёнов. — Балет требует холодной головы». Чабукиани отвечал: «Я не умею танцевать холодной головой». Тогда ему предрекали трудности. И они пришли.
Балетный мир Ленинграда был закрытым, прохладным, выверенным. Грузинскому мальчику в нём поначалу доставались лишь третьи линии и насмешки в раздевалке. Его называли горцем, дикарём, шутили над акцентом. Он молчал. Он работал.
В 1929 году, девятнадцати лет от роду, он впервые вышел на сцену Мариинки в сольной партии — вариации в балете «Красный мак». Зал замер. Когда танец завершился, на несколько секунд повисла тишина, а затем театр взорвался аплодисментами. На следующий день о нём писали все газеты Ленинграда.
Именно тогда Вахтанг Чабукиани совершил нечто беспрецедентное в русском балете: он переписал сам мужской танец. До него мужчина на балетной сцене был лишь носителем, партнёром балерины, тем, кто поднимает, поддерживает, ловит. Главной была она, в пачке и пуантах. Он, в обтягивающем трико, оставался фоном. Чабукиани сказал: нет.
Он начал танцевать, как никто другой. Высокие, рискованные прыжки. Сложнейшие вращения. Стремительные диагонали через всю сцену. И при этом не позёрство, а глубокий смысл. Каждый его герой был мужчиной: воином, влюблённым, мстителем. Не подставкой для дамы, а человеком с собственной судьбой. Критики писали о появлении нового типа танцовщика: героического, земного, мужественного.
Дуэт, ставший легендой
Галина Уланова, с которой он танцевал в «Бахчисарайском фонтане» и «Лебедином озере», позже признавалась: «С Вахтангом я не танцевала. Я жила. Он был не партнёром, а второй половиной роли».
Их дуэт стал легендой: Уланова, прозрачная, тонкая, как стекло, и Чабукиани, чёрный, как южная ночь, с пламенем в каждом движении. Зал замирал, когда они выходили вместе. За сценой, конечно, сплетничали: говорили, что между ними что-то есть, что он слишком уж смотрит на неё, а она слишком уж ему верит.
Было ли это правдой? Никто никогда не узнал. Уланова до конца жизни хранила молчание. Чабукиани в своих воспоминаниях посвятил ей одну фразу, которая теперь звучит как стихи: «Она была светом, которого я касался руками, но никогда не мог удержать».
Сколько на сцене было настоящего, а сколько ролей, мы не узнаем никогда. Но что-то ведь было, раз через десятки лет, когда Чабукиани уже жил в Тбилиси, а Уланова в Москве, она прислала ему телеграмму на семидесятилетие. Всего две строки. Содержание не разглашалось. Он плакал, читая её, как мальчик.
Триумф и зов родины
В 1933 году ему было двадцать три. К нему уже пришла настоящая слава: Сталинская премия, заглавные партии, гастроли в Европе. В Лондоне англичанки в шляпках с перьями стояли у служебного выхода с цветами, прося автограф. В Париже его называли русским дьяволом.
Но он скучал по Тбилиси. Вечерами он садился в коммуналке на Фонтанке, смотрел в окно на серую воду и думал о матери, о лепёшках, о пыли на улице Лермонтова. Прошло двадцать лет, а он ни разу не был дома дольше недели подряд.
В 1934 году он начал ставить балеты сам. Первым стало «Сердце гор» по грузинскому сюжету. Музыку написал молодой композитор Андрей Баланчивадзе. В балете звучала зурна, кружились грузинские танцы, а героем был не принц, а простой крестьянин Джарджи, поднявший восстание против князя. Это было ново, дерзко и сработало.
«Сердце гор» прошло триумфально. Через год Чабукиани поставил «Лауренсию» по пьесе Лопе де Веги, и снова зал ревел. Он сам танцевал в нём партию крестьянина Фрондосо, и его прыжки, по словам очевидцев, были такими, что казалось, будто человек на секунду забывает о земном притяжении.
К тридцати годам он стал самым известным танцовщиком Советского Союза. Народный артист РСФСР, орденоносец, любимец Сталина. Он жил в просторной квартире, ездил на машине, обедал в лучших ресторанах Ленинграда. И в 1941 году он всё это бросил.
Возвращение домой и новый подвиг
Почему он уехал? Об этом спорят до сих пор. Одни утверждают, что он почувствовал тесноту Ленинграда, что созданный им героический мужской танец должен был пустить корни на его родной земле, что в Тбилиси не было настоящей балетной труппы, и её нужно было создать.
Другие шепчут о чём-то личном. Возможно, та самая Уланова. Возможно, ссора с дирекцией. Возможно, страх. На дворе стоял 1941 год. Вокруг множились аресты, друзья исчезали по ночам. На сцене ещё были цветы, а дома уже не спали.
Как бы там ни было, в июне 1941 года Чабукиани уехал в Тбилиси. Через неделю началась война. Можно только представить, что он чувствовал. Его Ленинград, его сцена, его дом на Фонтанке, друзья, ученики — всё осталось там, в кольце блокады. А он здесь, в солнечном Тбилиси, в полной безопасности, и не мог ничего сделать.
Он пошёл в военкомат проситься на фронт. Ему отказали. Народным артистам было приказано работать там, где они есть. Он стал давать концерты в госпиталях. Танцевал перед ранеными мальчиками без ног, без рук, с забинтованными головами. Танцевал так, будто хотел отдать им свою силу. После каждого концерта он уходил за кулисы и плакал.
В 1942 году он стал главным балетмейстером тбилисского театра имени Палиашвили. И провёл там сорок лет. Это был его второй подвиг, после первого, ленинградского. Из маленькой провинциальной труппы он создал одну из лучших балетных школ Советского Союза. Он сам отбирал детей по всей Грузии. Ездил в деревни, смотрел, как мальчишки бегают по горным тропинкам, как дочери виноградарей водят хоровод на свадьбах. Тех, у кого замечал искру, забирал в Тбилиси. Его ученики потом танцевали в Москве, в Лондоне, в Нью-Йорке. Имена Никой Мадзинарашвили, Зураба Кикалейшвили, Ирины Джандиери знала вся балетная Европа.
Отелло и тайны сердца
Сам он продолжал танцевать до пятидесяти лет. Его прощальный «Отелло», поставленный им же по Шекспиру в 1957 году, многие до сих пор называют величайшим балетом советской эпохи. Чабукиани играл мавра. Не танцевал, а именно играл. Когда в финале он душил Дездемону, в зале женщины закрывали лицо руками. «Я не танцую Отелло, — говорил он. — Я и есть Отелло. В каждом из нас живёт человек, способный любить так, что задохнётся».
Личная жизнь его осталась тайной. Он был женат, но недолго и неудачно. Детей не было. Жил один, в большой пустой квартире в центре Тбилиси, окружённый книгами, фотографиями, картинами учеников и тишиной. Говорят, в его кабинете на стене висел один-единственный портрет. Не его. И не родителей. Молодой женщины в белом платье. Кто это была, он не объяснял никогда и никому.
Каждое утро он шёл в театр. Ставил, репетировал, ругал, обнимал, поднимал, объяснял. Жил балетом так, как другие живут семьёй. И, наверное, балет был его настоящей семьёй.
Когда ему исполнилось семьдесят, в Тбилиси приехала Уланова. Была короткая встреча, фотографии, цветы. На одном снимке они стоят рядом, оба уже седые, оба уже не те, что были когда-то в Ленинграде. Она смотрит на него снизу вверх, как когда-то на сцене. Он на неё, как когда-то в закулисье. Никаких слов. Только взгляд. В нём умещалась целая жизнь: несказанные слова, нерешённые истории, любовь, которой не суждено было стать словами.
Вахтанг Михайлович Чабукиани умер 6 апреля 1992 года. Ему был восемьдесят один год. Тяжёлая болезнь настигла его в маленькой квартире Тбилиси, где уже не было ни горячей воды, ни лекарств. Грузия только что вышла из войны. Балет, которому он отдал жизнь, оказался никому не нужен.
Его хоронили скромно. Несколько учеников, несколько коллег, несколько журналистов. Цветы из театра. Старая запись «Лауренсии» по местному радио. А в Петербурге, в музее Мариинского театра, в тот же день кто-то поставил на полку под его портретом одну белую розу. Кто это был, не выяснили. Музейный смотритель лишь сказал, что приходила пожилая женщина, очень тихая, очень прямая, в синем пальто.
В каждой большой судьбе есть такая роза. Кем-то положенная, никем не объяснённая. И, возможно, именно ради неё проходят всю свою жизнь.
Чабукиани оставил после себя не только балеты, не только фильмы (его «Мастера русского балета» 1953 года до сих пор показывают по телевидению), не только школу и учеников. Он оставил нечто гораздо более важное. Он доказал, что мальчик с улицы Лермонтова, голодный, в дырявых ботинках, может стать первым танцовщиком эпохи. Что для этого нужно немного: упрямство, талант, одна женщина, которая поверит, и сорок лет работы по двенадцать часов в день.
Когда в Большом или Мариинском поднимается занавес и на сцене появляется мужчина в роли героя, не партнёра, а героя, со своей правдой и своей силой, в этом мужчине живёт Вахтанг. Когда грузинский мальчишка в Тбилиси встаёт у балетного станка, в его пальцах живёт Вахтанг. Когда мы задумываемся о судьбах больших артистов и спрашиваем себя, что движет такими людьми, ради чего они отказываются от обычного счастья, в этом вопросе тоже живёт Вахтанг.
Однажды он сказал своим ученикам фразу, которую теперь высекли на мраморной доске в Тбилисском театре оперы и балета: «Танец – это не движение. Танец – это душа, которая не может молчать». Его душа не молчала восемьдесят один год. И продолжает не молчать сейчас. Бриллианты не тускнеют, даже если их положить в самую тёмную шкатулку. Они ждут света. И дожидаются.
Какие невысказанные чувства, по вашему мнению, были самыми сильными в жизни Вахтанга Чабукиани? Поделитесь мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм