Каждый вечер, когда занавес опускался после очередного спектакля, Михаил Светин предпочитал возвращаться домой пешком. Если петербургские улицы ещё не успели погрузиться в полную темноту, начиналось негласное представление: мэтр разыгрывал спектакль для своего молодого коллеги Михаила Разумовского, который, по сложившейся традиции, провожал его до самых дверей квартиры. Светин тщательно скрывал свою знаменитую внешность, надвигая шапку на лоб, накидывая капюшон и пряча глаза за тёмными очками. В этом необычном облачении он напоминал то ли таинственного шпиона, то ли грабителя, высматривающего добычу на набережной Фонтанки. Шагая по тротуару, он ворчал:
«Надоело, все меня узнают, не могу больше, хочу погулять как нормальный человек».
На полпути его прогулки Светин вдруг останавливался. Сначала с головы слетал капюшон, затем в карман отправлялась кепка, и последними исчезали чёрные очки. Причина была проста: идти, когда на тебя никто не обращает внимания, было невыносимо скучно. Стоило ему открыть лицо, как улица мгновенно оживала: прохожие спешили к нему, обнимали, просили автографы, а мужчины порой даже пытались поцеловать. И человек, который минуту назад жаловался на бремя славы, расплывался в широкой улыбке.
Киевские корни и артистическая душа
Будущий народный артист появился на свет в шумном и, по меркам того времени, довольно хулиганском районе Киева — Бессарабском рынке. Его отец, Семён Гольцман, чья фамилия была настоящей для актёра, был душой любой компании. Наследник состоятельных родителей, некогда владевших бакалейным магазином, он вырос человеком избалованным, не приученным к труду и умудрившимся растратить всё дедовское состояние ещё до рождения сына. Однако он обладал абсолютным природным артистизмом: не зная ни одной ноты, мог сесть за пианино, взять в руки скрипку или аккордеон и играть так, что все вокруг заслушивались.
Весь домашний быт держался на хрупких плечах его матери, Анны Петровны. Эта простая женщина, имевшая всего три класса образования, трудилась то уборщицей, то воспитательницей в детском доме. Когда Михаил Светин достигнет всенародной известности, он скажет о своей родительнице: «Она была самым добрым и интеллигентным человеком на свете». Однажды она даже привела с улицы бездомного, накормила его и позволила пожить в их полуподвальной комнатке пару дней, что ярко демонстрировало её безграничную щедрость.
Маленький Миша очень рано осознал своё призвание. В возрасте трёх лет, после просмотра фильма «Огни большого города», он объявил родителям, что, когда вырастет, станет Чарли Чаплином. Мальчик был твёрдо уверен, что «Чарли Чаплин» — это не имя, а название профессии, суть которой заключалась в том, чтобы заставлять людей смеяться до слёз.
Свою «профессию» он начал осваивать незамедлительно, превращая каждый выход в свет в настоящий сольный концерт. Мишу не нужно было уговаривать встать на табуретку — он сам с удовольствием забирался на неё. Правда, репертуар юного дарования порой заставлял родителей седеть от ужаса. В середине тридцатых годов, когда за неосторожное слово можно было поплатиться свободой, маленький Миша в конце утренника в детском саду звонко произнёс:
«Спасибо счастливому Сталину за нашу дорогую жизнь!».
Он просто перепутал прилагательные. Взрослые оцепенели. Воспитательница подкралась к мальчику сзади, прикрыла ему рот и потянула к остальным детям, чтобы он не брякнул ещё чего-нибудь. Был и другой подобный случай. На празднике в честь дня рождения вождя революции Миша так же громко и чётко продекламировал:
«Ленин умер, и дело его умерло!» вместо: «Ленин умер, но дело его живёт!».
Родители были уверены, что рано или поздно их посадят из-за сына, но спасло, видимо, то, что воспринимать всерьёз этого крикливого мальчишку было невозможно.
Военные годы и школьные «гастроли»
Война вынудила семью эвакуироваться в Ташкент, и именно там актёрский талант Миши впервые начал приносить реальный доход. Одиннадцатилетний мальчишка, словно опытный коммерсант, торговал на рынке всем подряд: спичками, самокрутками, холодной водой по пять копеек за стакан. Чтобы успешно продать свой товар, он разыгрывал целые спектакли. Например, изображал вора, который, опасливо озираясь, доставал из-под полы дефицитный товар. У местных спекулянтов загорались глаза. Они полагали, что он продаёт краденые вещи по дешёвке, и скупали у него всё подчистую, надеясь перепродать подороже.
Вернувшись в Киев, Светин продолжил свои «цирковые гастроли» уже в школьных стенах. Учёба его мало интересовала, зато класс был идеальной публикой. Он садился за первую парту, гримасничал, задавал учителям совершенно абсурдные вопросы и без умолку травил анекдоты. Уроки срывались, дети смеялись до слёз, а педагоги вынуждены были пить валерьянку. Директор школы, устав бороться с этим ходячим стихийным бедствием, в конце восьмого класса вызвал Гольцмана к себе и попросил:
«Миша, уходи из школы по-хорошему. Нечего тебе делать в девятом классе».
И тот послушался.
Так, с репутацией главного клоуна района, он оказался на пороге взрослой жизни. Дядя советовал ему пойти в обувщики, но Миша уже видел себя исключительно на сцене. Чтобы получить хоть какое-то среднее образование для поступления в театральный, он решил поступить в музыкальное училище. Выбор пал на дирижёрское отделение — профессия казалась ему «непыльной»: стой себе, размахивай руками, да деньги получай.
Подготовка к экзаменам проходила дома перед репродуктором. Миша часами дирижировал воображаемым оркестром под трансляции радиоконцертов. На вступительном экзамене он с пафосом отмахал «Песню о Сталине», поклонился и гордо замер в ожидании оваций.
«А где вы стажировались, молодой человек?»
— с трудом сдерживая смех, спросил педагог.
«Перед репродуктором!»
— честно ответил абитуриент.
В дирижёры его не приняли, но директор училища, оценив напор и артистичность Миши, догнал его на лестнице:
«Вы нам понравились. Хотите в класс гобоя?». «А в театральный я потом смогу поступить?»
— спросил Миша.
«Конечно!»
— ответили ему.
«Ну, тогда берите!»
. Михаил Светин понятия не имел, что такое гобой, но это был его первый серьёзный шаг к искусству. Позже он шутил:
«Хорошо, что в дирижёры не взяли. Если бы меня увидели во фраке и с дирижёрской палочкой, оркестр не смог бы сыграть ни такта от смеха».
Московские амбиции и горький урок Райкина
В музыкальном училище Михаил так и не доучился. Его призвали в армию, где, чтобы избежать неприятностей, перевели из танкистов в полковой оркестр, после того как рядовой Гольцман попытался зарядить танковый снаряд не той стороной. Вернувшись домой, он решил, что пришло время покорять Москву. Он ехал с твёрдым намерением поступить в театральный.
В приёмных комиссиях над ним откровенно смеялись. Щукинское училище, ГИТИС — везде получал отказ. Педагоги не стеснялись в выражениях: маленький рост, ужасный акцент, отвратительная дикция. В ГИТИСе ему вынесли и вовсе издевательский вердикт: «У вас два верхних зуба слишком широко расставлены — между ними ветер будет свистеть». Ему прямым текстом говорили, что в театральном ему не место.
Возвращаться в Киев было не в его правилах. Узнав, что в Москве гастролирует театр Аркадия Райкина, Светин решил действовать напролом. Он выяснил, где живёт мэтр, и неделю караулил его у гостиницы «Москва», приходя туда как на работу. Когда Райкин наконец вышел из автомобиля, к нему бросился взъерошенный парень с криком:
«Стоять! Хочу у вас работать!».
Оторопевший Аркадий Исаакович попытался мягко отказать: мол, штат укомплектован, всего 12 человек, мест нет. Но Светин так просто не отступал и буквально вымолил устроить прослушивание. На следующий день в театре Маяковского он вышел на сцену, сложил руки на животе (где-то подсмотрел, что так делают профессиональные чтецы) и начал читать «Монолог кота» из чеховской «Весны» — тот же самый монолог, с которым с треском провалился во всех вузах. Райкин дослушал и неожиданно сказал:
«Вы мне понравились, беру вас в театр учеником!».
Казалось, вот он — золотой билет. Райкин выбил для него место в штате, терпеливо обучал азам профессии, показывал, как нужно играть. Но тут с Михаилом Семёновичем сыграла злую шутку его фантастическая, ничем не подкреплённая самоуверенность. Вместо того чтобы впитывать каждое слово мастера, ученик возомнил себя гением.
«Мания величия росла день ото дня, — вспоминал позже сам актёр. — Я начал позволять себе недопустимое».
Он, человек без образования и опыта, начал учить играть Райкина!
«Здесь, Аркадий Исаакович, вы неправильно уходите со сцены»
— заявлял он на репетициях.
Однажды он даже прервал выступление мэтра на сцене со словами:
«Давайте я вместо вас выйду. А вы посмотрите, как надо играть!».
Вдобавок к творческой наглости начались регулярные нарушения режима: Михаил опаздывал, выпивал, а на замечания парировал:
«Я за свои деньги и выпить не могу?».
Когда Светин выпросил у Райкина одну-единственную фразу в долгожданном спектакле, билеты на который были раскуплены полностью, он так перенервничал, что напился и просто проспал свой дебют за кулисой. Терпение мэтра лопнуло. Светина выставили за дверь.
Провинциальные скитания и встреча с судьбой
Оказавшись на улице без диплома и работы, он отправился в Сад имени Баумана. Там в те годы функционировала своеобразная «актёрская биржа» — туда приезжали директора провинциальных театров набирать труппы. Хвастаться Светину было нечем, кроме краткого опыта работы с Райкиным, но бойкий парень приглянулся директору театра из города Камышин.
— Поедешь в Камышин? — спросил мужчина в строгом костюме.
— А где это? Хотя бы приблизительно.
— В Волгоградской области!
— Это там, где арбузы? Ну, тогда поехали!
Ему назначили оклад в 600 рублей и сразу же предоставили главные роли, полностью игнорируя отсутствие актёрского образования.
В том самом Камышине Михаил Светин встретил главную любовь всей своей жизни. Её звали Бронислава Проскурнина. Ей было всего 17 лет, она только начинала свой первый театральный сезон, а ему было уже около тридцати. Судьба, словно насмехаясь, свела их в спектакле с говорящим названием «Брак поневоле».
На сцене Михаил играл старика Сганареля, который гонялся за молоденькой героиней Брониславы с текстом:
«Ах, как она мила! Какое личико!».
А в жизни всё происходило почти так же, только без мольеровских экивоков. Светин просто поставил девушке ультиматум:
«Выйдешь за меня? А то, если ты не выйдешь, я женюсь на Ире!»
— и указал на дочь местного артиста. Удивительно, но Бронислава согласилась.
Правда, из ЗАГСа их с позором выгнали: невесте ещё не исполнилось восемнадцати. Свадьбу пришлось отложить на год.
Более десяти лет Михаил и Бронислава скитались по провинциальным театрам, живя в условиях, от которых современная звезда впала бы в кому. Ночевали на матрасах в съёмных сарайчиках, где по полу бегали крысы, тряслись в кузовах грузовиков во время гастролей по целине, спали прямо на столах в гримёрках.
Бронислава, которую он ласково называл Броня, стала его надёжной опорой. Светин в быту был абсолютно беспомощен — не мог забить и гвоздя, зато Броня умела всё: и доску распилить, и ремонт сделать, и гуся запечь. Он, с его вечным комплексом маленького роста, обожал идти рядом с ней — статной, крупной женщиной, всем своим видом демонстрируя:
«Вот какую цацу я охомутал!».
Рождение дочери и новое имя
Ребёнок в их кочевой жизни появился, когда супруга осознала: тянуть дальше невозможно. «Давай родим, а то поздно будет», — сказала она. Мать Светина, Анна Петровна, пообещала забрать малыша к себе. Девочка Света родилась в Киеве и первые годы жила там с бабушкой и дядей, пока родители «служили искусству» в Кемерове. Лишь когда дочь пошла в четвёртый класс, семья наконец воссоединилась и осела в Ленинграде.
Именно рождение дочери подарило актёру имя, под которым его узнала вся страна. До середины 60-х он работал под фамилией Гольцман. Но однажды в Киевском театре оперетты его сняли с роли и вынудили покинуть труппу с формулировкой: «Устроили из театра филиал синагоги!». На афишах и так было слишком много еврейских фамилий. И когда в 1965 году родилась дочь, Михаил нашёл изящный выход.
«Я ведь Светин папа»,
— решил актёр и взял псевдоним Светин.
Хотя в паспорте он ещё двадцать лет, вплоть до самой перестройки, оставался Михаилом Гольцманом.
Эта связь с дочерью осталась самой крепкой нитью в его жизни. Даже когда Светлана вышла замуж за программиста и переехала в Нью-Джерси, они созванивались как минимум дважды в день. Он часто жаловался, что никто не понимает его так, как «Светка».
Путь в большое кино и конфликты с режиссёрами
В большое кино Михаил Светин попал поздно, в 44 года. До этого были лишь нелепые попытки получить хоть какую-то роль. Однажды в Киеве родственник, работавший осветителем на студии Довженко, по знакомству провёл его на пробы: режиссёр искал актёра на роль приятеля главного героя. Светина загримировали, нацепили усы, криво надели на голову кепку-аэродром. Режиссёр взглянул на это зрелище, расхохотался и махнул рукой:
«Ой, уберите его, пожалуйста!».
Но спустя годы, в коридоре той же студии, Михаил случайно столкнулся с комедиографом Виктором Ивановым, который пригласил его в фильм «Ни пуха, ни пера». А затем случился настоящий прорыв — роль в «Агонии» у Элема Климова. И тут плотину прорвало, предложения посыпались одно за другим.
Главным его режиссёром стал Леонид Гайдай.
«Ни один режиссёр не терпел меня так долго»,
— признавался позже Светин. Он снялся в половине его фильмов, но на съёмочной площадке вёл себя так, будто Гайдай был дебютантом, а он — мэтром. Будучи совсем «зелёным» в кино, Светин постоянно вмешивался с советами.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм