К служебному входу столичного Театра на Юго-Западе подкатывал грузный, испачканный грязью МАЗ. Водитель, выскочив из кабины, намеренно не глушил мотор – эта капризная машина могла попросту не завестись во второй раз за день. Он вихрем проносился в гримерку, расталкивая всех на своем пути, наскоро принимал душ, смывая въевшуюся пыль московских строек, натягивал сценический костюм и выходил к публике. Всего час назад он перевозил песок, а теперь готовился произносить монологи Мольера или Гамлета.
После театрального действа происходила обратная метаморфоза. Под аплодисменты и цветы он вновь садился за руль грузовика, чтобы доработать смену. Чтобы у начальства автобазы не возникло вопросов о продолжительном простое машины, Виктору приходилось незаметно сливать неиспользованное топливо.
Именно таким был Виктор Авилов на заре своего творческого пути. Не выпускник престижных театральных учебных заведений, а простой парень из рабочего района Востряково, которого местные называли «востряковским бандитом». Зрители, попадавшие под его гипнотический, пронзительный взгляд, даже не подозревали, что этот мистический граф Монте-Кристо или зловещий Господин Оформитель проживал сразу две абсолютно разные, порой несовместимые жизни.
От востряковской шпаны до звезды: Невероятный путь Виктора Авилова
Будущий артист появился на свет в 1953 году в рабочем поселке Востряково, где мысли о высоком искусстве приходили в голову далеко не в первую очередь. Его родители были людьми «старой закалки», на которых, как принято говорить, держалась земля. Отец крутил баранку, а мать трудилась на стройке. Это были простые, совестливые труженики, для которых главным мерилом человека являлась способность к делу, а не пустословие. От матери, у которой даже грядки на даче были вычерчены с линейкой, Виктор унаследовал почти болезненный перфекционизм. Если уж браться за что-то — будь то ремонт шкафа или роль Монте-Кристо — то выполнять это необходимо безупречно.
Однако до великих ролей было еще очень далеко. Пока Витя рос обычной востряковской «шпаной». Улица стала его главным университетом, а дипломы там выдавались весьма специфические — в виде шрамов и разбитых костяшек. Дрался он часто. Местные прекрасно знали: Авилов не боялся ножа. Зато, по иронии судьбы, он до трясучки панически боялся врачей.
Однажды в уличной потасовке ему серьезно располосовали запястье. Любой другой побежал бы в больницу, но Витя дома просто залил глубокий порез клеем, полагая, что «само срастётся». Страшный шрам остался с ним на всю жизнь, и впоследствии кинооператоры на съемках фильмов будут старательно скрывать этот след на крупных планах, поскольку в образ благородных героев он никак не вписывался.
После окончания школы жизнь хулиганистого Авилова развивалась по типичному для востряковских парней сценарию: индустриальный техникум, получение корочки профессионального водителя, служба в армии. Вернувшись домой в 1974 году, он, подобно отцу, сел за руль грузовика.
В этом человеке удивительным образом уживались две противоположные натуры. С одной стороны — типичный «работяга» с мозолистыми руками, способный починить любую проводку, наточить ножи до бритвенной остроты и сварить металлическую конструкцию. С другой — неожиданная, почти женская аккуратность в быту. Он умел шить, причем не просто пришивать пуговицы, а кроить брюки, которые сидели намного лучше магазинных. Его рыболовный чемоданчик напоминал шкатулку ювелира: все крючки были разложены по номерам, все обклеено поролоном — абсолютный, стерильный порядок.
Авилов был глубоко привязан к своей семье, особенно к младшей сестре Оле. Он был для неё главной нянькой, защитником и лучшим другом. Никто в Востряково и заподозрить не мог, что этот сутулый перфекционист, водитель МАЗа, вскоре станет знаменитым актером. Да он и сам этого не мог себе представить. Но судьба уже готовила ему встречу с человеком, который бесповоротно изменит его жизнь.
Театр, рождённый из отчаяния и страсти
В тот же 1974 год в Востряково местный энтузиаст Валерий Белякович, одержимый сценой, принял решение создать свой театр. Однако труппу он собирался набирать не из профессиональных артистов, а из местной молодежи — тех самых хулиганов, с которыми вырос в одном дворе.
В их числе оказался и Виктор Авилов. Правда, пришел он к Беляковичу не из любви к искусству, а просто «за компанию» со своим другом детства Сергеем Беляковичем, братом одержимого режиссера. Труппа подобралась колоритная: как позже вспоминала актриса театра Галина Галкина, это была настоящая «золотая рота», босяки и оборванцы. На репетиции эти новоиспеченные артисты заявлялись навеселе, с видом великого одолжения, а после прогонов святым делом считалось распить бутылку портвейна «Три семерки».
Каким образом Беляковичу удалось обуздать эту вольницу — до сих пор остается загадкой. Возможно, дело было в его бешеной энергетике. Он был деспотом, но деспотом гениальным: самым умным, самым начитанным человеком из всей востряковской компашки. Перед его напором устоять было невозможно — слушались все без исключения.
В 1977 году эта востряковская ватага объединилась с «тюмовцами» — совсем юными студийцами из Театра юного москвича при Дворце пионеров. Белякович, став районным депутатом, сумел выбить для своего детища помещение — пустую бетонную коробку на проспекте Вернадского. Так началась история знаменитого Театра на Юго-Западе, который строили в буквальном смысле своими руками и, прямо скажем, не совсем законными методами.
Денег не было от слова совсем. Белякович сам подрядился работать дворником, а летом косил сено, чтобы заработать хоть копейку на краску и гвозди, но этого для создания полноценного театра, конечно же, было недостаточно. И тогда труппа пошла на дело.
Повсюду кипели стройки — Москва активно готовилась к Олимпиаде-80, строительных материалов было навалом, и лежали они, по мнению востряковской шпаны, «плохо». Днём ребята проводили разведку, а ночами совершали дерзкие набеги во имя Мельпомены, унося всё, что попадалось под руку. Совесть они успокаивали мыслью: «не себе же на дачи тащим, а для искусства воруем».
Однажды они разобрали строительный забор — из этих досок сколотили первую сцену. Увели даже сварочный аппарат. И тут как нельзя кстати пригодились рабочие навыки Авилова: он, мастер на все руки, сам сваривал металлические столбы для сцены. Девушки, среди которых была и юная актриса Галя Галкина, стояли на «стрёме», а если кто-то приближался — разыгрывали сценки, отвлекая внимание.
Реквизит и костюмы добывали с той же первобытной изобретательностью. Государство помогать не собиралось. «Театр не закрыли и на том спасибо», — вспоминал те времена режиссер Белякович. Чтобы раздобыть костюмы, актеры пошли в народ. Они стучались в квартиры, просили старые вещи. Жители Юго-Запада отдавали всё, что могли: от штанов и пальто до нижнего белья. Кто-то пожертвовал стулья, кто-то — даже пианино.
Не брезговали и помойками. «Собирательством промышляли, как бомжи», — вспоминали потом актеры. Для первого спектакля фраки шили из старых костюмов, просто кромсая их ножницами, и в этих лохмотьях замахивались сразу на классику.
В этом театре не было барства. Даже когда появились первые успехи, уборщиц в штат не брали. Мыли полы сами, по строгому графику: сегодня — такой-то артист, завтра — Авилов, послезавтра — сам главный режиссер Белякович. Сцена была священной территорией. Белякович пугал: «Если какая-нибудь ленивая тварь посмеет коснуться сцены шваброй, она вам отомстит! Забудете текст!». Поэтому мыли только руками — тщательно, до блеска.
Так, из смеси ворованного теса, старого тряпья, портвейна и фанатичной преданности делу родился театр, который уже через несколько лет заставит говорить о себе всю Москву. А Авилов в этом театре станет главным артистом, и там же построит свою семью с партнершей по сцене Галиной Галкиной — той самой девушкой, которая стояла на «стрёме», пока он с другими ребятами воровал стройматериалы.
Сценический роман, ставший судьбой: Любовь Виктора и Галины
В спектакле «Мольер» Авилову досталась главная роль, а совсем юной Гале Галкиной — роль Арманды. Ситуация была весьма пикантной: ему было двадцать шесть лет, за плечами армия, и он уже успел по глупости жениться и развестись. Ей — всего восемнадцать, и она еще даже не целовалась по-настоящему. Но зато они целовались на сцене, играя своих персонажей, и однажды эта театральная химия выплеснулась в реальность. Галина вдруг почувствовала его необычный запах — «неуловимую палитру настоящей мужской силы», как она сама позже признавалась. Тогда-то девушка и влюбилась в него.
Роман развивался в суровые московские зимы. После репетиций, когда общественный транспорт уже не ходил, Виктор провожал ее пешком от метро «Юго-Западная» до Ленинского проспекта, нежно приобнимая, чтобы она не мерзла.
А кульминация случилась летом. Неугомонный Белякович решил поиграть в бродячих артистов: труппа отправилась в Крым со спектаклем «Лекарь поневоле», чтобы выступать прямо на пляжах и площадях не за деньги, а за еду и ночлег. Однажды вечером Витю и Галю отправили «гонцами» в очередной санаторий договариваться о ночевке. То ли вид у них был слишком нелепый, то ли переговорщиками они оказались не очень хорошими, но им отказали. Единственный раз за все гастроли всей труппе пришлось ночевать под открытым небом на берегу моря.
Эта ночь стала для них первой. Звезды, шум прибоя, романтика… Если бы не одно «но». Вокруг, закутавшись в спальники, лежали коллеги по театру. И они вовсе не спали. Влюбленным казалось, что они одни во Вселенной, но утром выяснилось, что вся «золотая рота» с неподдельным интересом наблюдала за происходящим. Особенно отличился актер Слава Гришечкин, который, по словам Галины, «извиваясь в спальнике как червяк», подполз как можно ближе и не отводил глаз от влюбленных. Впрочем, утром Авилов одним взглядом дал всей труппе понять: если кто-то посмеет поднять эту тему — тому не жить.
Последствия крымской ночи проявились быстро. Первым неладное заметил брат главного режиссера Сергей Белякович, шепнувший Гале прямо во время спектакля: «У тебя грудь увеличивается с каждым днем. Ты не беременна?». Врач подтвердил догадку. Когда Галина сообщила новость Авилову, он отреагировал в своем стиле: «Как здорово! Пахнет свадьбой, значит, погуляем!».
Свадьбу сыграли в январе 1983 года. Это был тот редкий случай, когда Авилов и Галкина сидели в зрительном зале: труппа подарила им в честь торжества специальный пародийный спектакль «Встреча с песней», который потом останется в репертуаре театра на тридцать лет. Невеста была в бирюзовом костюме, который ей совсем недавно подарили благодарные зрители, а жених щеголял в роскошном малахитовом наряде, сшитом его тетей-портнихой.
Семейная жизнь началась в квартире родителей Галины, а позже они переехали в дом, где жила сестра Виктора. Жили бедно, но весело. Когда родилась первая дочь Аня, Авилов от радости чуть не свалился с подоконника роддома, а потом чуть не упал во второй раз, увидев вживую «орущее существо с зеленым ртом» (грудь матери для профилактики намазали зеленкой). После рождения ребенка они выступали в театре по очереди. Галина выбегала на сцену, пока Виктор укачивал дочь под чтение Шекспира, а затем они менялись.
Жизнь молодой семьи в восьмидесятые годы мало чем отличалась от большинства других: пустые прилавки, талоны и полкило сливочного масла на месяц. Но бедность для них воспринималась как данность. Поэтому, когда Галина забеременела во второй раз, вопрос «рожать или нет» даже не стоял. Тут вмешалась мистика, без которой биография Авилова была бы неполной. Его любимая сестра Ольга когда-то заявила: «У тебя родится вторая дочь и ты назовешь ее моим именем». Виктор действительно дал второй дочери имя сестры. В апреле 1987 года на свет появилась маленькая Оля, которой в будущем тоже предстояло стать актрисой.
Дети Авилова засыпали не под сказки, а под монологи из классических пьес. Показательный случай произошел на новогодней елке в детском саду. Дед Мороз, поправляя ватную бороду, попросил детей почитать стишки. Трехлетняя Аня Авилова вышла вперед, набрала воздуха в грудь и вместо «В лесу родилась елочка» выдала замогильным голосом: «О небо! О земля! Кого в придачу? Быть может, ад? Стой, сердце! Сердце, стой!». Это был монолог Гамлета, который она в свои три года знала наизусть. Дед Мороз едва не рухнул в сугроб от удивления, а родители истерично смеялись в сторонке.
Дома Авилов часто стоял у плиты, стараясь обрадовать домашних каким-нибудь необычным, но вкусным блюдом. Стоило жене сказать, что что-то сломалось, и он тут же доставал свой чемоданчик с инструментами. Но главной его страстью оставалась рыбалка. По вечерам наблюдалась такая картина: дочки рисовали за столом, а папа, только что отыгравший спектакль, сидел рядом и плел рыболовные сети, орудуя самодельным челноком.
Летом вся семья сбегала в деревню на Волгу, на родину отца Галины. Там Авилов окончательно сбрасывал маску артиста. Он брал у местных лодку и уходил на реку в ночь. Ложился на дно, смотрел на звезды и ждал рассвета. Возвращался с полным рюкзаком рыбы, которую тут же коптил, угощая всю деревню. Местные мужики носами чуяли запах копченого и понимали: москвич приехал, будет кормить.
Однажды, засмотревшись на звездное небо, Виктор уснул прямо в лодке. Открыл глаза от громкого свиста и увидел нависающий над головой гигантский борт туристического теплохода. Махина чудом не раздавила утлую лодочку, а Авилов потом рассказывал об этом с мальчишеским восторгом: «Ё-мое! Представляешь, корабль! Огромный такой! Еще немного — и меня бы уже не было!».
Триумф на экране и тень над душой
Кино ворвалось в жизнь Виктора Авилова в конце восьмидесятых годов. До этого семья жила, считая копейки, но после выхода фильма «Узник замка Иф» Авилов получил солидный гонорар. На эти деньги была куплена мечта любого советского мужчины — собственная «Волга». Пусть подержанная, но своя.
Для бывшего водителя МАЗа это был момент чистого счастья. Он гонял с улыбкой до ушей на полной скорости, но жена Галина признавалась, что даже в такие моменты, когда она сидела рядом на пассажирском сидении, она чувствовала себя рядом с ним максимально спокойно. Режиссеры быстро поняли: лицо Авилова — это готовая декорация для мистических или трагических фильмов. Его Монте-Кристо был не благородным мстителем, а депрессивным, пугающим человеком. В «Господине оформителе» он сыграл безумца, погубленного собственным творением. Даже в приключенческих «Мушкетерах» его Мордаунт, сын Миледи, выглядел фигурой поистине трагической — чудовищем, бесконечно любящим мать. В жизни Авилова всё складывалось как нельзя лучше, пока не случилась настоящая трагедия.
Внезапно из жизни ушла Оля, любимая сестра Виктора Авилова. Ей было всего тридцать два года. Организм ослаб из-за простого гриппа, появились осложнения. Авилов не мог в это поверить. «Грипп? Ее забрал обычный грипп?», — кричал он, тормоша врача за ворот халата. На похоронах Авилов сделал то, от чего у пришедших попрощаться защемило сердце: весь путь от дома до катафалка устлал гвоздиками. И безостановочно плакал на людях, чего раньше никогда себе не позволял.
После этого в нем что-то сломалось. Галина вспоминала: «Витя привык чувствовать себя сильным… а уход Оли заставил его впервые ощутить свою немощь». Как обиженный ребенок, который назло делает то, что запрещено, Авилов решил вкусить «запретного плода». Он захотел узнать жизнь с ее темной, изнаночной стороны. Мистика или совпадение, но именно в этот момент он начал репетировать роль Воланда в «Мастере и Маргарите». Галина чувствовала: вместе с мужем в их дом входило нечто чужое. В Авилове изменилось всё: взгляд, жесты, даже запах стал другим. Тот самый родной запах, в который когда-то влюбилась жена, исчез.
Разбитое сердце и цена славы
Раньше Галина спокойно отпускала его на съемки, даже мысленно благодарила поклонниц, которые подкармливали его разными вкусностями. Теперь же, когда он возвращался из киноэкспедиций, она открывала дверь и интуитивно чувствовала: он был с другой. Начались ночные загулы. Алкоголь, который Виктор пил редко (обычно по праздникам), стал его постоянным спутником. Этот педант и аккуратист мог прийти на спектакль с запахом перегара, чего раньше не позволял себе даже в мыслях.
Однажды Авилов вернулся домой со съемок фильма «Искусство жить в Одессе», вошел на кухню, где Галина по привычке ждала его с ужином. В соседней комнате, через открытую дверь, было слышно, как дочки шуршат обертками от привезенных папой гостинцев. «Я ухожу», — сказал он. «Совсем?» — спросила Галина. «Да». Так, под шелест конфетных фантиков, разрушилась их семья. Галина не требовала объяснений. Ей было даже всё равно, к кому он уходит — к Маше, Даше или какой-нибудь Наташе. Обиднее всего было за то, что они прошли вместе огромный путь, а уходит он так легко, будто бы ничего и не было.
Иногда, обычно по ночам, в квартире раздавался звонок. На пороге возникал не народный любимец, а пугающее, пьяное существо с чужим взглядом. «Чудовище», — так называла его в те моменты Галина. Ей было страшно видеть Витю таким, она молилась, чтобы он быстрее уснул, но из дома не гнала. Понимала: ему плохо, и идти ему с этой болью некуда, кроме как домой. Утром она, как ни в чем не бывало, кормила его завтраком, пытаясь достучаться: «Вить, как же так, ты же сам нашим девчонкам в глаза смотреть не можешь». Он соглашался, кивал и… снова исчезал.
Самым изощренным испытанием для брошенной Галины стал театр. Днём они даже не пересекались, а вечером выходили на сцену играть влюбленных — Мольера и Арманду. Это была настоящая пытка. Авилов, словно издеваясь и над собой, и над Галиной, перед выходом по старой памяти просил бывшую жену собрать ему волосы в хвост. Он мог сделать это сам за секунду, но зачем-то шел к ней. И она, сцепив зубы, делала ему прическу, чтобы через пять минут целовать его при зрителях, чувствуя, какая это чудовищная ложь.
Зрители, конечно, и не догадывались, что происходит между артистами, но труппа видела, как Авилов изменился. Он будто бы стал меньше ростом, из него уходило всё тепло, остался только холод. Авилов опаздывал, являлся на репетиции в стельку пьяным — неслыханная дерзость для ученика Беляковича.
В середине девяностых годов, на гастролях в Германии, Авилов вышел на сцену и свалился всем своим весом на пол прямо перед зрителями. Как выяснилось, открылась язва. В немецкой клинике он пережил две клинические смерти. Врачи вытащили его с того света. Доктор, прекрасно владевший русским языком, тогда сказал Галине: «Это чудо. Но если Виктор не изменит жизнь, вернется к прежнему — ему и чудо не сможет помочь».
Безмолвное прощание: Последние годы и вечная память
В конце девяностых годов Авилов заболел туберкулезом. Он лежал в больнице в Сокольниках и вдруг начал названивать бывшей жене. Просил привезти то еды, то сигарет. Галина ездила, хотя прекрасно понимала: продукты и сигареты он и сам мог купить в магазине у больницы, это был просто нелепый предлог. Ему нужно было другое. В этих больничных палатах он снова становился собой. Страшное «чудовище» отступало, возвращался тот самый нежный Витя. Он не падал на колени с криками «прости». Просто брал Галину за руку и прижимал к своей щеке, по которой скатывалась слезинка. Это безмолвное покаяние было сильнее любых слов.
Спустя пару лет, Авилов вдруг начал работать как одержимый. Снимался, играл в театре взахлеб, будто пытался отдать долги за годы своих пьяных загулов и пропусков из-за болезней. Оказалось, что такой продуктивности поспособствовала еще одна болезнь. Виктор Авилов никому не сказал, что у него рак четвертой стадии. Только внешность выдавала страшную тайну: он очень сильно похудел, а лицо стало каким-то серым. Он с трудом ходил, но продолжал выходить на сцену по 15–20 раз в месяц. Лишь однажды не сдержался и признался Гале: «Я больше не могу. Мне больно… у меня всё болит».
Последняя встреча Виктора и Галины случилась летом 2004 года. Виктор подъехал к дому бывшей жены — привез дочкам икру. Позвонил Гале, попросил спуститься к машине. «Может, поднимешься?» — спросила она. «Нет-нет, не хочу, чтобы девочки меня таким видели», — ответил он. Авилов завел машину, а Галина направилась к дверям подъезда и вдруг услышала тихое: «Прости, Галя, за всё прости…». Это был последний раз, когда она видела его живым.
Вскоре Виктор Авилов улетел в Новосибирск к какому-то целителю — официальная медицина сделать уже ничего не могла. С ним рядом была третья жена Лариса, с которой он жил последние годы. 21 августа 2004 года эта женщина позвонила Галине. В трубке прозвучало всего три слова: «Вити больше нет». И гудки. Женщина на том конце провода просто сообщила факт и отключилась.
Галина рассказывала, что в тот момент в спальне, в которой они когда-то спали вдвоем, остановились часы. Ей пришлось самой сообщать об уходе Авилова своим родителям, которые любили зятя как родного сына. А потом были похороны, на которые пришли, как казалось, артисты всех столичных театров.
Сегодня на Востряковском кладбище стоит памятник работы скульптора Тугаринова. Бронзовый Авилов смотрит своим мрачным, пугающим взглядом куда-то вдаль.
«Перестав быть моим мужем, Витя не оставлял мне возможности не быть ему женой»,
— скажет Галина спустя годы.
И даже сейчас она время от времени улавливает тот самый запах настоящего мужчины, а в зимние морозы чувствует, как на ее плечо нежно ложится крепкая невидимая рука, пытаясь согреть.
Что вы думаете о судьбе Виктора Авилова — справедливо ли сложилась его жизнь?
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм