Когда народная артистка Нина Русланова неделями пропадала в киноэкспедициях, спасая семейный бюджет на съемках нашумевшей «Зимней вишни 2», её московская квартира на Арбате превращалась в эпицентр подростковой жизни. Четырнадцатилетняя дочь Олеся, пользуясь отсутствием матери, с удовольствием собирала у себя одноклассников. Главным объектом их безудержного веселья, к сожалению, становилась антикварная мебель, которую Нина Ивановна собирала с особой страстью. Особенно не повезло старинному креслу-качалке: его деревянные ножки не выдержали акробатических этюдов юных гостей.
Предвкушая скорое возвращение матери, гостеприимная школьница разработала незамысловатый план. Олеся поспешно склеила обломки кресла обычным клеем, наивно полагая, что хрупкая конструкция продержится лишь мгновение, достаточное для того, чтобы переложить вину на саму владелицу раритета. Едва Русланова переступила порог, дочь с притворной заботой взяла её сумку и подвела к шаткому сооружению, произнеся: «Мама, какая-то ты уставшая. Садись!».
Нина Ивановна, утомленная дорогой, доверчиво опустилась в кресло. Раздался оглушительный хруст, и мебель развалилась под ней. Олеся мгновенно разыграла сцену праведного ужаса, воскликнув: «Мама, ну как же так!? Аккуратнее надо садиться! Такое кресло сломала!». Однако театральный дебют дочери провалился на первом же акте. Русланова, поднявшись и молча отряхнувшись, пронзительным взглядом посмотрела на Олесю и, грозя пальцем, отчетливо произнесла: «Нуу не-е-ет, меня не проведешь!».
Соседям, как это часто бывало, вновь пришлось наблюдать, как знаменитая актриса гоняется за дочерью по подъезду с веником в руках. Впрочем, к подобным сценам в этом доме давно привыкли – они были неотъемлемой частью их яркой и непредсказуемой жизни.
Тайна рождения и горькое детство
О настоящих родителях Нины Руслановой не знал никто, включая её саму. В свидетельстве о рождении, которое ей выдали лишь после окончания вечерней школы, значились сухие строки: «Мать — крестьянка, отец — Русланов Иван». Получалось, это она, маленькая подкидыш, подарила свою фамилию несуществующему отцу, а не наоборот.
Судьба подбросила Нину в этот мир холодной зимой на железнодорожном полустанке под Харьковом. Восьмимесячный младенец, оставленный на деревянной лавке в Богодухове, был найден милиционерами и отправлен в дом малютки. Имя и фамилию для неё выбирали воспитатели. Девочка, едва научившись говорить, уже обладала таким мощным и артистичным голосом, что одна из сотрудниц, недолго думая, записала её Руслановой — в честь прославленной певицы Лидии Руслановой. Отчество Ивановна стало стандартным для всех найдёнышей той эпохи.
Свой день рождения Нина выбрала сама. В детском доме на стене висел яркий отрывной календарь с изображением сильного мужчины, держащего на руках девочку, окруженную флажками и воздушными шарами. Это было 5 декабря — красный день календаря, день сталинской конституции. Маленькая Нина с улыбкой указывала пальцем на картинку, и воспитатели решили сделать этот день её личным праздником.
Детство Руслановой стало темой, которую она, повзрослев, тщательно оберегала от посторонних. Никто из близких, даже дочь и муж, не смели задавать лишних вопросов, а сама она никогда не возвращалась в родной Богодухов. Слишком мало там было сентиментального. Вместо добрых воспоминаний — шесть смененных детских домов, постоянный голод и страшнейшие унижения. Лишь иногда, после нескольких рюмок водки, на глазах Руслановой проступали слёзы, и она начинала делиться обрывками того страшного времени.
Однажды воспитательница, с презрением глядя на золотистую голову Нины, произнесла: «А ты у нас, видно, немка». И тут же придумала ей жестокую легенду: мол, какой-то немец обрюхатил бедную женщину, та родила и стыдливо оставила ребёнка на улице. Придумав эту байку, она дала другим воспитанникам негласную команду «фас». Дети, осиротевшие из-за войны, начали травить её. Били жестоко, устраивали «темную». Бывало, к издевательствам подключалась та же воспитательница, которая всё это и начала. Однажды девочка разбила в столовой тарелку, и воспитательница ударила её за это головой о стену. Маленькая Нина, корчась от боли, закричала: «Фашистка!». В ответ ей прилетело: «Если кто тут и фашистка, так это ты!».
Единственным просветом в этой череде чёрных дней стала другая воспитательница — Матрена Тимофеевна. Как-то раз она, пожалев вечно побитую сироту, тайком принесла ей в блюдце немного меда. Густая, янтарная сладость стала для Руслановой первым и, возможно, самым ярким доказательством того, что любовь в этом мире всё-таки существует.
От рабочей робы к театральным подмосткам
После восьмилетки путь был предначертан: ремесленное училище. Стране требовались рабочие руки, а не артистки. Нина Русланова поступила на маляра-штукатура. Её распределили на стройку, предоставили койку в общежитии. Целый год она добросовестно месила раствор и красила стены. Эти навыки, кстати, не исчезли бесследно: много лет спустя, на съемках фильма «Познавая белый свет», она так профессионально работала шпателем в кадре, что режиссёр Кира Муратова, впечатлённая её мастерством, предложила: «Может сделаешь у меня ремонт? Я хорошо заплачу».
Однако работать до конца жизни штукатуром Нина не собиралась. Её душа жаждала сцены. «Недаром же я Русланова», — решила она, и это стало её девизом. С этой мыслью она отправилась поступать в Харьковский театральный институт. Проучившись два года, она услышала от однокурсницы судьбоносную фразу: «Тебе бы с твоим талантом в Москву». И Нина, которой нечего было терять, собрала свои скромные пожитки.
Отъезд в Москву стал окончательной чертой, разделившей её жизнь на «до» и «после». В Харькове остались и горькие воспоминания о детдомовских унижениях, и запах малярной кисти. Кое-что, впрочем, она всё-таки забрала с собой: неистребимый украинский говор, с которым ей предстояло бороться ночами, повторяя одни и те же упражнения, и привычку готовить густой, наваристый борщ, в котором ложка должна стоять «как солдат в строю».
Студенческие годы: дружба, драки и кровное братство
В Щукинское училище Нина проскочила чудом, буквально в последний вагон уходящего поезда. На курсе был недобор мальчиков, и педагоги активно искали именно парней, чтобы укомплектовать состав. Но Вера Константиновна Львова, педагог старой закалки, проявила несгибаемое упорство. Ей так приглянулась эта угловатая, резкая абитуриентка с мозолистыми руками, что она настояла: «Возьмем Русланову вместо мальчика».
Вливаться в коллектив было непросто. Нине уже исполнилось двадцать три года, за плечами — стройка, детский дом, суровая школа выживания. Она была старше большинства однокурсников, которые смотрели на жизнь сквозь розовые очки. Комнаты в общежитии ей поначалу не досталось, спать приходилось на скрипучей раскладушке, которую ставили прямо в коридоре женского блока. Стипендии ни на что не хватало, и после лекций по высокому искусству студентка Русланова брала ведро, тряпку и шла мыть полы в поликлинику, чтобы заработать хотя бы на еду.
Курс подобрался по-настоящему звездный: Леонид Филатов, Иван Дыховичный, Борис Галкин. Но главным человеком того времени для Нины Руслановой стал Александр Кайдановский. «Каин», как звали его друзья. Такой же неприкаянный, сложный, с тяжелым взглядом — когда-то он тоже хлебнул детдомовской жизни, хотя и провёл там всего один месяц после развода родителей.
Однажды Кайдановский пришел к ней с диким предложением: «Нина, давай я буду твоим братом». Русланова, удивленная, спросила: «Это как? Через суд, что ли?». Кайдановский вспылил: «Какой к чёрту суд? Сольём нашу кровь в чашку и выпьем по глотку. Будем кровными родственниками». Саша был начитанным, явно вытащил этот ритуал из какой-то странной книжки. И они это сделали. С тех пор Кайдановский опекал её с яростью цепного пса. Если кто-то косо смотрел на Нину, он сразу лез в драку.
Однажды зимой, после экзамена, Русланова, Кайдановский и их сокурсник завернули в шашлычную. Выходя, они увидели в сугробе пьяного мужчину. Студенты, полные благородства, бросились его поднимать, отряхивать. В этот момент затормозил милицейский «бобик». Патрульные решили, что троица грабит беспомощного гражданина, и уложили их лицами в снег. Кайдановский мгновенно завелся, выкрикивая возмущенные фразы. Это было ошибкой. Милиционеры скрутили студентов и повезли в отделение. Там словесная перепалка переросла в побоище. Двое сотрудников набросились на строптивого студента, Нина кинулась разнимать и получила кулаком в лицо. В итоге парни получили по пятнадцать суток ареста, а Русланова — фингал на половину лица.
Замуж за физика: семейные бури и материнский подвиг
Щукинцы часто ездили с шефскими концертами по институтам. На одном из таких выступлений в актовом зале МГУ, на сцене стояла худющая блондинка Нина. В зале сидел студент физмата Геннадий Рудаков, который не мог отвести от неё глаз. Гена, серьезный парень из хорошей семьи, увидел на сцене этот сгусток энергии и влюбился по уши. Он был ещё тоще неё — вместе они смотрелись комично, как два тростника на ветру, но ухаживал физик красиво. Каждый день приносил ей в училище мимозы, целовал её руку, посвящал стихотворения, хотя человеком был совершенно не творческим. Русланова, не привыкшая к такой нежности, быстро сдалась. Через год после знакомства они поженились. Фамилию мужа Нина брать отказалась — слишком уж гордилась тем, что названа в честь великой певицы.
Молодоженов поначалу приютила всё та же Вера Константиновна Львова, преподавательница Руслановой, а позже, когда Нину приняли в труппу Театра Вахтангова, им выделили угол в театральном общежитии. Настало время знакомиться с родителями мужа, и Геннадий повез молодую жену на родину в Гродно. Встреча прошла ужасно. Родители Гены явно мечтали о другой партии для единственного сына. А тут — детдомовская, актриса, да ещё и с колючим характером. Свекровь ничего обидного не говорила, но смотрела на невестку презрительным взглядом. Нина считывала эту нелюбовь кожей, от обиды взорвалась, развернулась и ушла в незнакомый город. Геннадий сутки искал её по всему Гродно. Это был первый, но далеко не последний её побег. Позже, когда они гостили у родни, Нина могла вспыхнуть из-за любой мелочи — например, обидеться, что свекровь роется в её вещах, — и снова хлопнуть дверью. Всю жизнь свекровь и невестка сохраняли вооруженный нейтралитет: открыто не воевали, но бабушка в Гродно никогда не упускала случая напомнить внучке Олесе, что «Мать твоя — артистка, а это позор. Но отец у тебя хороший».
Появление на свет дочери стало для Нины Руслановой очередным тяжелейшим испытанием. В тридцать три года, когда она забеременела, у неё обнаружили врожденный порок сердца. Московские врачи, едва взглянув на её медицинскую карту, категорично заявили, что «Никаких родов. Для вас это смертельно опасно». Но Русланова меньше всего боялась смерти. «Я подпишу любую бумагу. В случае чего — спасайте ребенка, а не меня», — заявила она людям в белых халатах, демонстрируя невероятную силу духа.
В Москве связываться с безумной артисткой никто не хотел. Выручили те самые свекровь со свекром, с которыми у неё были натянутые отношения. В Гродно, через соседей, они нашли акушера, согласившегося пойти на риск. Роды были тяжелыми, на последних схватках Нина потеряла сознание, и ребенка буквально выдавливали. Но, к счастью, девочка родилась здоровой. С самой актрисой тоже всё было хорошо, несмотря на пугающие прогнозы врачей.
Дочь Олеся: бунт, уроки жизни и нерушимая связь
Русланова мечтала назвать дочь Олесей — в честь героини Куприна, лесной колдуньи. Но в московском ЗАГСе суровая сотрудница заявила, что «Нет такого имени в русском языке». Растерявшийся молодой отец Геннадий, зная, что такое имя существует (с ним на курсе училась девушка по имени Олеся), спорить не стал и ляпнул первое, что пришло в голову: «Ну, пусть тогда будет Ольга». Сама девочка узнала о том, что она Оля, только в четвертом классе, увидев школьный журнал. Дома её звали исключительно Олесей. А когда ребенка крестили, священник добавил путаницы: «Олеси в святцах нет, будет Ксения». Так у дочери Руслановой появилось три имени, но отзывалась она только на то, которое выбрала мама. Имя «Ольга» в семье считалось сигналом тревоги: если мама кричит «Оля!» — значит, она из-за чего-то разозлилась и нужно бежать куда глаза глядят.
Из-за постоянной занятости родители не могли полноценно заниматься воспитанием Олеси. Русланова служила в Театре Вахтангова и моталась по съемкам, муж пропадал на работе. Дочь росла в детском саду на пятидневке. Домой её забирали только на выходные. Олеся до сих пор помнит это тоскливое чувство ожидания в пятницу вечером: всех уже разобрали, а она сидит на стульчике и гадает, кто за ней приедет — папа или мама, и приедут ли вообще, или опять забыли в суматохе.
Чтобы скрасить ребенку жизнь, Геннадий иногда приносил домой зеленые, твердые как камень бананы — дефицит, который он добывал с большим трудом. Их прятали в тёмный шкаф дозревать. Но терпения у вечно голодной до родительского внимания девочки не хватало: она таскала их по одному и съедала вяжущими, невкусными, зелеными.
Когда Олесю всё-таки забирали домой, она попадала в мамин мир — мир театра. Она спала на диванчиках в гримерках, ела бутерброды в театральном буфете, смотрела, как играют профессионалы. Но детская психика иногда не справлялась с великой силой искусства. Однажды, стоя за кулисами, маленькая Олеся увидела, как мама на сцене рыдает. Не понимая, что это роль, девочка вырвалась из рук приглядывающих за ней артистов, выбежала на сцену, обхватила мать за ноги и закричала: «Мамочка, не плачь! Я тебя сюда больше не пущу!».
Спектакль пришлось остановить. Русланова извинилась перед публикой, отвела дочь за кулисы и пыталась объяснить, что это работа, и по сценарию у неё погиб сын. Но Олеся, рыдая, возражала, что у неё нет никакого сына, а есть только она, её дочка. Актерские гены давали о себе знать. В три года Олеся сорвала репетицию в Вахтанговском, выйдя на авансцену и с выражением прочитав фрагмент из «Песни о вещем Олеге». Картавая, не выговаривающая половину букв, она читала так яростно, что Михаил Ульянов, сидевший в зале, расхохотался и сказал Руслановой: «Ну, Нинка, смена нам растет».
Мать и сама пыталась приобщить дочь к профессии. В три с половиной года Олесю сняли в кино. Роль была крошечная, а опыт — травматичный. На съемках девочку сильно ударило тяжелыми качелями по лицу. Домой её привезли с разбитой губой, заклеенной наспех гримёрным клеем. После этого Олеся даже и не думала о лицедействе. Она мечтала стать кассиром в магазине, пока мама не разрушила эту мечту, объяснив, что кассиры деньги себе не забирают.
В школу Русланова ходила редко — только в случае крайней необходимости. Но если уж приходила, то запоминали это надолго. В первом классе учительница при всех сняла с Олеси дорогие сережки — в советской школе украшения были под запретом. Через пару дней Нина Ивановна заметила пропажу. Узнав, что произошло, она на следующий же день ворвалась в школу. Она не разбиралась, кто прав, кто виноват. Просто включила свой знаменитый сценический голос на полную мощь. Крик стоял такой, что слышно было на всех этажах. Через несколько минут перепуганная учительница вернула сережки и извинилась перед артисткой. Глядя на эту сцену, Олеся поняла: мама может быть занятой, может быть резкой, но за своих она перегрызет глотку любому.
Семейная идиллия, если она и была, длилась недолго. Когда Олесе исполнилось три года, родители фиктивно развелись ради расширения жилплощади, а к семи годам разбежались окончательно. Темпераменты двух сильных людей в одной «двушке» просто не ужились. Развод прошел интеллигентно, без битья посуды, но позже маленькая дочь умело давала им поводы для ссор.
Олеся, как опытный манипулятор, быстро научилась играть на родительских нервах. Она звонила отцу и жаловалась на «злую маму», потом звонила матери и рассказывала небылицы про «злого отца». Пока родители ругались по телефону, выясняя отношения, девочка получала желанную свободу — можно было спокойно идти гулять во двор. Комната девочки в тот период превратилась в наглядную агитацию: стены были расписаны лозунгами «Мама + Папа = Любовь». Но склеить разбитую чашку этими уравнениями, увы, не удалось.
Подростковый возраст дочери стал для Руслановой настоящим испытанием на прочность. Олеся бунтовала с размахом: прогуливала школу, связалась с плохой компанией, начала курить в 14 лет. Другая мать устроила бы скандал, надавала бы по губам. Русланова поступила иначе. Увидев сигареты, она спокойно сказала: «Куришь? Ну кури. Только дома. Увижу с сигаретой на улице — прибью. С цыгаркой в зубах ты для людей выглядишь как дешёвая баба с трассы».
С алкоголем был примерно такой же мягкий урок. После того как десятиклассница Олеся пришла домой пьяной и утром помирала от похмелья, мать не стала её ругать. Она зашла в комнату с бутылкой пива, предложив: «Плохо? На, похмелись. И запомни: градус понижать нельзя, и не вздумай мешать напитки». С тех пор дочь к алкоголю относилась с опаской. Типичная подростковая психология — интересно только тогда, когда запрещают, а ей позволяли всё.
Однажды зимой, пока мать была на съемках в Питере, Олеся с подружкой сели на поезд и уехали в никуда — кататься по стране. Белоруссия, Прибалтика, Украина. Они давно это задумали и даже скопили денег специально для этой поездки. Их не было четыре месяца. Русланова подняла на уши всех знакомых, милицию, друзей. Она почернела от горя. Когда блудная дочь вернулась, у Нины Ивановны уже не было сил даже на крик. Она сидела на кухне, ссутулившись, и сказала слова, в которых была вся её материнская любовь: «Если куда-то уходишь — звони. Просто скажи, что жива. А потом можешь вешать трубку, чтобы не слушать, как я буду орать».
Русланова была собственницей. Её любовь порой душила. Она могла позвонить уже взрослой дочери в одиннадцать вечера с требованием немедленно вернуться домой. Она ревновала её к друзьям, к мужчинам, к знакомым. «Я знаю её как таблицу умножения, — говорила дочь. — Мне достаточно услышать её «алло» в трубке, чтобы понять всё: какое у неё давление, как она спала, какое у неё настроение». Они ссорились так, что летели искры, могли не разговаривать неделями, но в итоге всегда оказывались рядом. Потому что обе понимали: они слеплены из одного теста — упрямые, немножко сумасшедшие и резкие.
Девяностые: выживание и долгожданный Константин Сергеевич
В девяностые годы, когда хорошее кино в стране закончилось, а театральные подмостки опустели, связь матери и дочери прошла проверку нищетой. Русланова осталась без работы. Она сидела дома, делая вид, что увлеченно разгадывает кроссворды, а на самом деле мучительно думала, чем кормить семью. Долги для неё были абсолютным табу.
Тогда главной кормилицей стала дочь. Четырнадцатилетняя Олеся пошла работать. На Арбате, в двух шагах от дома, открылись ларьки — атрибуты нового времени. Дочь народной артистки встала за прилавок, продавая матрешки и ушанки иностранцам и «новым русским». Олеся приносила домой деньги, отдавала их матери, и они жили на эти заработки, пока Русланову не позвали в «Зимнюю вишню 2». Бандиты, «крышевавшие» Арбат, девочку не трогали — у них были свои понятия.
Самым главным мужчиной в жизни Нины Руслановой стал человек, который появился на свет, когда ей было уже за шестьдесят лет. Внук Костя. Она вцепилась в этого мальчика с той же страстью, с какой когда-то вгрызалась в свои первые роли. Русланова называла его исключительно Константином Сергеевичем. Она с гордостью говорила, что «Это не просто так, имя и отчество как у Станиславского!». Ей казалось, что это знак: мальчик непременно вырастет великим артистом, продолжит династию, сделает то, что не успела она.
Последние испытания и светлое прощение
Конец привычной жизни наступил 30 декабря 2009 года. Москва готовилась к Новому году, люди бегали по магазинам за хлопушками и продуктами для салатов. Русланова отпустила дочь проветриться: «Иди, погуляй, я посижу с маленьким». Олеся ушла, а когда позвонила маме проверить обстановку, трубку никто не взял. Она мчалась обратно, уже предчувствуя беду. Картина, которую она увидела, по сей день невольно всплывает в её голове и вызывает мурашки: годовалый Костя спокойно лежал на кровати, а на полу, без сознания, лежала Нина Ивановна. Инсульт.
Время было упущено. Врачи скорой, пробираясь через предновогодние пробки, увезли народную артистку в реанимацию. Она впала в кому. Выкарабкивалась Русланова тяжело, на одной своей знаменитой упертости. Последствия удара были страшными — речь, её главный актерский инструмент, пропала.
Восстановление превратилось в мучительный процесс. Маленький внук Костя учился делать первые шаги и говорить, а великая бабушка училась вместе с ним, пытаясь вернуть прежнюю себя. Они сидели рядом за столом — старая актриса и маленький внук — и перебирали гречку для моторики, складывали кубики, старательно выговаривали буквы.
Русланова приняла сложное решение: больше никакой сцены, даже если пойдёт на поправку. Зритель должен был запомнить её той — громкой, красивой, сильной Тамарой из «Афони» или Марьей Вороновой из «Тени исчезают в полдень», а не беспомощной старухой.
В 2014 году ударил второй инсульт и окончательно подкосил её силы. Нина Ивановна перестала выходить из дома, мир сузился до размеров квартиры и редких телефонных звонков. Станислав Садальский, один из немногих, кто не исчез из её жизни, вспоминал эти разговоры. Русланова, которой было трудно поддерживать долгий диалог, звонила ему на домашний, дожидалась сигнала автоответчика, и наговаривала сообщения. Эти сообщения всегда начинались с одной и той же фразы: «Привет, автоответчик! Говорит автоприветчик!».
Осенью 2021 года к старым бедам добавилась новая — ковид. Дышать становилось всё труднее, но Русланова до последнего отказывалась от госпитализации. «Не поеду!» — категорично заявляла она. В больницу имени Сеченова её увезли, когда ситуация стала критической. Врачи диагностировали дыхательную недостаточность, пневмонию, сильное поражение легких и мерцательную аритмию. Организм, измотанный инсультами, просто не выдержал новой нагрузки. Две недели реанимации, две недели тяжёлой борьбы за каждый вдох.
Нина Ивановна Русланова ушла из жизни в Москве на 76-м году. Девочка без имени и даты рождения, найденная зимой на холодном полустанке, прожила яркую, насыщенную жизнь и оставила после себя десятки не менее ярких жизней на экране. В одном из последних разговоров с дочерью по душам она вдруг вспомнила про свою биологическую мать, ту, что бросила её в мороз на деревянной лавке:
«Я лично свою маму прощаю… Она дала мне жизнь, и я этой жизнью довольна».
Её судьба — это история о несгибаемой воле, о любви, которая преодолевает все преграды, и о прощении, способном исцелить самые глубокие раны. Нина Русланова оставила после себя не только богатое творческое наследие, но и пример удивительной силы духа, который будет вдохновлять ещё многие поколения.
Что вы думаете о невероятной стойкости Нины Руслановой перед лицом жизненных испытаний? Поделитесь своим мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм