В суматошном коридоре старой арбатской коммуналки раздался телефонный звонок. Из-за приоткрытой двери одной из комнат выглянула интеллигентная музыкантша, поспешив снять трубку. На другом конце провода послышался отчетливый мужской голос с сильным английским акцентом, который, откашлявшись, произнес:
Будьт-те добры господина Шпаликова. Королевская академия удостоила его Нобелевской премии по литературе.
Дама вежливо объяснила, что Геннадий Федорович сейчас отсутствует, но она непременно передаст ему любую информацию. После коротких гудков она так и осталась стоять, прижимая трубку к груди, а уже через несколько минут весь коридор был заполнен взбудораженными соседями. Новость о том, что рядом с ними живет Нобелевский лауреат, разлетелась мгновенно, и каждый спешил поделиться ею с родственниками.
Соседи гурьбой бросились к стене, где висел расчерченный от руки ватман — график уборки. Чья-то решительная рука схватила толстый красный карандаш и жирными, торжественными линиями перечеркнула свеженаписанную фамилию «Шпаликов». Нобелевским лауреатам, конечно, не пристало драить коммунальный унитаз.
Именно ради этого Геннадий Шпаликов и затеял весь этот водевиль со звонком. Умение превращать серый быт в настоящий спектакль он отточил ещё в студенческие годы.
От суворовца до гения: путь к мечте через сломанную ногу
На сценарный факультет ВГИКа он поступил без особого труда. За плечами абитуриента уже были Суворовское училище и училище имени Верховного Совета, где из юнцов ковали элитные военные кадры. Шпаликов, выходец из семьи потомственных военных, обладал идеальной выправкой и умел лихо щелкать каблуками. Однако армейская карьера его совершенно не привлекала. Чтобы переключиться на нечто более интересное, он пошёл на хитрость, специально сломав себе ногу. Курсанта благополучно комиссовали, и Геннадий с головой погрузился в то, что интересовало его с самого детства — в писательское дело.
Его талант был настолько очевиден, что за первую же институтскую пьесу «Гражданин Фиолетовой республики» ректор выделил ему денежную премию, что было беспрецедентным случаем за всю историю ВГИКа. В институте его обожали. По коридорам носился обаятельный парень с гитарой через плечо, неизменно в полосатой рубашечке. В отличие от своих ровесников, он совершенно не стеснялся перед наставниками. Пока однокурсники робели перед мэтрами, Гена галантно вызывался провожать их до дома, особенно часто — руководителя сценарного курса, живого классика Евгения Габриловича. Вежливый, статный, умеющий поддержать разговор — преподаватели в нём души не чаяли.
Предсказание убогой комнаты: как начиналась любовь с Натальей Рязанцевой
Курсом старше, на том же сценарном факультете, училась милая девушка Наталья Рязанцева. На всеобщую вгиковскую звезду она поначалу даже не обращала внимания. Наташа тогда приходила в себя после изнурительного студенческого романа, который разваливался на виду у всего института, обрастая сплетнями и неприятными подробностями. К моменту знакомства со Шпаликовым она чувствовала себя глубоко уставшей от романтических переживаний.
Их свело неожиданное институтское поручение. Рязанцеву попросили помочь с переписью населения и прикрепили к гостинице «Алтай» на ВДНХ. Работа оказалась изматывающей. В номерах сидели якуты, ханты, чукчи, манси, которые с трудом подбирали русские слова, но упорно вписывали в графу «национальность»: «Русский». Переубеждать их было бессмысленно. Чтобы отловить всех прикомандированных и заполнить анкеты, Наташе приходилось ночевать прямо в гостинице. Ей выделили номер: три сдвинутые кровати с продавленными панцирными сетками, ни клочка постельного белья, под потолком уныло болталась голая лампочка.
Именно в этот гостиничный мрак однажды вечером ввалился Шпаликов, пришедший помогать с заполнением анкет. Они долго сидели, сортируя бумаги под тусклым светом. И вдруг Гена отложил ручку, посмотрел на измученную девушку, которую толком-то и не знал, и убежденно произнес:
А знаешь, Наташ, мы ведь с тобой поженимся. И будем жить на берегу океана. Купим там дом. У нас будут дети, мальчики…
Декорации обшарпанной комнаты никак не располагали к океанским бризам. Наташа тогда только посмеялась, даже не догадываясь, что действительно станет женой Шпаликова. Вскоре Рязанцева уехала в Ленинград — играть в волейбол за вгиковскую сборную. Студентов поселили в Дом колхозника у Сенного рынка. Наташу определили в комнату к трём лилипуткам. Мебель там стояла кондовая — высоченные кровати с подзорами. Соседкам было нелегко на них взбираться, и Рязанцева каждый вечер работала «подъемным краном», закидывая лилипуток на перины. По вечерам к дамам приходил кавалер, тоже лилипут, и притаскивал полноразмерный аккордеон, который, казалось, растягивался сам по себе.
В этот паноптикум снова внезапно ввалился Шпаликов. Он ехал со вгиковской компанией кататься на лыжах в Карелию, но заскочил проведать Наташу и в итоге остался с ней. С порога объявил миниатюрным соседкам, что перед ними — его законная невеста. Вечерами он усаживал Рязанцеву на стул, распускал ей волосы и нежно расчёсывал, а в то же время с упоением травил байки лилипуткам и декламировал им Цветаеву.
В один из таких ленинградских дней они отправились гулять. Просто бродили по заснеженному городу. Возле Моховой, на маленьком мостике, впервые поцеловались. И тут Шпаликов, парень крепкого военного телосложения, вдруг пошатнулся, обмяк и сполз по перилам прямо в сугроб. Рязанцева опешила, спросив, неужели он никогда не целовался. Он с трудом поднялся и отмахнулся, мол, что-то плохо стало, но это ерунда и сейчас пройдёт. Позже выяснится: у двадцатилетнего парня была стенокардия, которая и спровоцировала этот обморок. Но тогда Гена просто отряхнулся от снега и уже через час чокался с Наташей бокалами в ресторане «Астория», напрочь забыв об инциденте.
Там же, в ресторане, Гена упёрся: «Выходи за меня замуж!» Наташа, уязвленная прошлыми отношениями, неожиданно согласилась, рассудив, что «с этим хотя бы будет весело». Причем честно, в лоб, предупредила жениха, что никаких пылких чувств к нему не испытывает. Она надеялась, что он вспылит, будет орать, опрокинет стол. Но Шпаликов лишь пожал плечами, ответив с обезоруживающей уверенностью: «Ну и ладно. Всё равно потом полюбишь».
Генералы и свист: карнавал семейной жизни и горечь изгнания
Они расписались 29 марта 1959 года. Свадьба вышла под стать их роману. В разгар веселья в квартиру вломился Генин дядя — знаменитый генерал Семен Переверткин, заместитель министра внутренних дел страны. Дядя Сеня торжественно вручил молодожёнам хрустальную вазу и тут же умчался усмирять внезапное восстание в Лефортово.
Молодую жену затянуло в водоворот шпаликовской родни. Мать Гены, Людмила Никифоровна — властная, яркая сорокадвухлетняя женщина с густыми сросшимися бровями и цыганскими серёжками до плеч — умела устраивать праздники. Именно она накрыла длиннющий стол, нарубила капусту, нарезала селёдку, притащила откуда-то ящик водки. На торжество подтягивались соседи. С одной стороны уселся действующий чемпион по тяжелой атлетике, с другой — его жена Лиза, профессионально промышлявшая художественным свистом. Водка лилась рекой. Гости горланили «Калинку-малинку», плясали, а соседка Лиза выдавала заливистые трели. В центре этого карнавала сидела Наташа, которую свекровь метко окрестила «Царевной Несмеяной». Рязанцева действительно не улыбалась, не пела, зато водку глушила наравне с генералами и тяжеловесами, ничуть не пьянея.
Никто за этими разухабистыми застольями не замечал одной страшной детали. Гена, в отличие от лужёных глоток военных родственников, имел совершенно иную душевную организацию. Пить ему было категорически нельзя. Он спивался быстро и незаметно для окружающих. Жить молодым было негде. Они приткнулись у Наташиных родителей на Краснопрудной. Те взвыли: зять-студент не зарабатывал ни копейки, регулярно приходил подшофе, да ещё и таскал за собой толпы гуляк. Парочку в итоге попросили на выход.
Перебрались на «Маяковку», в коммунальную квартиру, в комнату Гениной сестры. Там они и «погорели» на высокой литературе. Как-то раз к ним после бурной ночи завалился писатель Виктор Некрасов и остался с ночёвкой. Утром Наташа, как примерная хозяйка, сбегала в ресторан «Пекин», накупила деликатесов, чтобы накормить мужа и живого классика. Правда, мужчины с тяжёлого похмелья на еду смотреть не могли — им требовалось лечение иного рода.
И пока они «лечились» на кухне, в общем коридоре разразилась настоящая катастрофа. На вешалке висела некрасовская куртка — роскошная, вызывающе клетчатая, с маленьким американским флагом на плече, недавно привезённая из Америки. Соседка по коммуналке, носившая гордое звание капитана советской армии, наткнулась на эту вопиюще капиталистическую вещь. В стране бушевала шпиономания. Капитанша сложила два и два, решив, что у Шпаликовых прямо сейчас сидит иностранный агент. Она вызвала Наташу и ледяным тоном приказала покинуть квартиру в течение 24 часов. Доводы о том, что это куртка их друга, писателя Некрасова, не сработали.
Пока Рязанцева отчаянно ругалась с капитаном, Некрасов со Шпаликовым мирно сидели за столом, разливали остатки спасительной влаги и увлечённо спорили о роли разночинцев в русской истории. А через сутки молодожёны снова оказались на улице.
От гагрских дождей до гимна поколения: рождение шедевра в отчаянии
Вылетев из очередной квартиры, они отчаянно пытались свести концы с концами. Гена свято верил в свою способность заработать. Он даже прибился к полуподпольной конторе, клепавшей рекламные ролики для текстильных фабрик. Писал для них совершенно нелепые сценарии и песни вроде «Штапельки, штапельки, не помялись мы ни капельки», получал в кассе полтинник и тут же его спускал. Ни одного снятого ролика по своим сценариям он в глаза не видел.
Потом Шпаликов сорвал солидный куш — мосфильмовский аванс за сценарий фильма «Я шагаю по Москве». Он явился к Наташе абсолютно трезвый, поклялся начать новую жизнь и увёз её в Гагры. Заселились по-царски, в просторный номер, правда, с окном, упирающимся в каменистую скалу. Гуляли на все деньги, пока наличные не испарились. А второй обещанный перевод из Москвы, на который Шпаликов так надеялся, не пришёл.
Пришлось спасаться смекалкой. На курорт как раз высадился десант молодых консерваторцев из Сухуми. Инструментами они владели превосходно, а вот репертуара на русском для курортников не имели. Шпаликов с Рязанцевой устроились под раскидистым платаном и начали гнать откровенную халтуру, выдавая её за переводы грузинских народных хитов. Под стук костяшек домино с соседних столиков рождались строки: «Над Гаграми снова дожди-дожди, а нам расставаться с тобой».
Музыканты почуяли подвох, но тексты в репертуар всё же взяли и даже отстегнули спасительный двадцатник. А однажды Шпаликов, бродя мимо Морского вокзала в поисках пропитания, резко затормозил. В кресле уличного чистильщика обуви сидел Сергей Ермолинский — матёрый сценарист, только-только вернувшийся из лагерей. Геннадий бросился к нему со словами: «Я Шпаликов! Помните меня?» Ермолинский помнил. Тёртый лагерный волк просканировал тощую, помятую фигуру молодого коллеги, оценил масштаб его финансового бедствия и забрал их с Наташей к себе в Дом творчества. Там наливали вино, пел под гитару Булат Окуджава, и супруги благополучно дотянули до возвращения в столицу, взяв у классиков в долг по десятке.
По возвращении в Москву всё это веселье окончательно скисло. Рязанцева поняла, что вытащить Гену из крутого пике невозможно. Он, как и прежде, регулярно уходил в загул. Возвращаясь, до хрипоты спорил, доказывая, что алкоголизм измеряется исключительно падением работоспособности. А он-то пишет! Строчит в любом состоянии! Шпаликов до жути боялся прослыть пьяницей в собственных глазах и марал бумагу со страстью, словно отмахиваясь исписанными листами от надвигающейся пропасти.
Бракоразводный процесс превратился в диалог двух отчаявшихся людей. Наталья рубила с плеча, говоря, что не любит его, а Геннадий искренне не понимал почему. Выйдя на улицу с бумагами о разводе, Шпаликов затянулся сигаретой и предложил: «Развод разводом, но давай хотя бы друзьями останемся».
Они остались друзьями и часто пересекались. Гена, как водится, сидел на мели и каждую неделю брал в долг у бывшей жены до получки. Он знал, в какие дни она появляется у кассы Всесоюзного управления по охране авторских прав на Лаврушинском переулке. В то ветреное, пыльное утро они столкнулись именно там. Шпаликов нервничал. Он сильно опаздывал на «Мосфильм», где его ждал Георгий Данелия, требуя текст заглавной песни для фильма «Я шагаю по Москве». В студии уже сидел собранный оркестр. Композитор Андрей Петров написал мелодию, на которую пока ложилась только одна корявая строчка: «Москва, Москва, люблю тебя как сын». Гена в телефонных разговорах с Данелией вдохновенно заливал, что текст практически готов, осталась всего-то пара штрихов. На деле он вообще ничего не написал.
Времени не оставалось, режиссёр готов был убивать, но Шпаликов не торопился на киностудию. Они с Наташей медленно брели по набережной. В лицо летела жёсткая московская пыль. Гене невыносимо хотелось есть и ещё сильнее хотелось похмелиться. Он морщился, тёр виски, конфузился и вдруг начал бормотать под нос мотив, примеряя слова: «Бывает всё на свете хорошо… в чём дело, сразу не поймёшь…». Добавил глупую строку: «Хорошо, когда идёт нормальный летний дождь». Рязанцева засмеялась, спросив, что значит «нормальный дождь». А дальше Шпаликов от безысходности запел откровенную нелепицу: «Над морем белый парус распущу… под снегом я фиалку отыщу…» Он виновато посмотрел на Рязанцеву: «Не смейся. Может, и так сойдёт».
Наташа забраковала и неуместный парус, и нелепую фиалку, но подбодрила — мол, пиши, как-нибудь выкрутишься. «В такси допишу!» — рявкнул Шпаликов, махнул рукой проезжающей машине и захлопнул за собой дверцу. Он действительно дописывал текст на коленке, трясясь на заднем сиденье «Волги». И ни один из них тем пыльным днём на набережной не догадывался, что строчки, рождённые в похмельном отчаянии и страхе перед режиссёром, назовут визитной карточкой поколения и главным гимном шестидесятых.
Горький разрыв и кремлевский скандал: рождение дочери под огнем критики
Гимны гимнами, а реальность быстро расставила всё по местам. «Оттепель», в которую так безоглядно поверило шпаликовское поколение, оказалась с двойным дном. Вскоре Геннадий угодил под тяжёлый каток государственной цензуры. Картину Марлена Хуциева «Застава Ильича», к которой Шпаликов написал сценарий, показательно кромсали. Режиссёру спускали бесконечные списки правок, заставляли переснимать целые куски, вымарывать крамолу из диалогов.
Апофеозом этого многомесячного издевательства стала выволочка в Кремле на встрече партийного руководства с интеллигенцией. С высокой трибуны багровый от ярости Никита Хрущёв метал громы и молнии в создателей фильма. Вождя не устраивала идейно незрелая молодёжь на экране, бродящая по Москве без чёткой партийной цели. В зале вжалась в кресла перепуганная насмерть элита советского кино. И только Шпаликов реагировал на происходящее перпендикулярно здравому смыслу. Он сидел под перекрёстным огнём первого лица государства и… улыбался. Эта неуместная улыбка довела Хрущёва до белого каления. И тут, когда напряжение достигло пика, Гена вдруг поднялся с места. Вместо того чтобы каяться, посыпать голову пеплом и клясться в верности идеалам коммунизма, он простодушно заявил на весь зал, что не умеет говорить политические речи, но может сказать другое — у него только что родилась дочка Даша. «Поаплодируйте же мне!» — попросил Шпаликов у кремлёвского собрания.
Опешившая номенклатура послушно захлопала. Гнев вождя сбился с ритма, Хрущёв растерялся и заметно смягчился. Скандал удалось спустить на тормозах, хотя саму картину это не спасло. «Застава Ильича» легла на полку и выползла к зрителю лишь спустя время, искромсанная чужими ножницами, под безликим названием «Мне двадцать лет».
Дочку Дашу, ради которой послушно хлопал Кремль, родила Шпаликову вторая жена — актриса Инна Гулая. После развода с Рязанцевой Гена долго в холостяках не задержался. Инна обладала фантастической, нездешней красотой. Девушка с огромными, глубокими глазами и свечением праведницы уже успела громко заявить о себе. За её плечами были крепкая работа в «Тучах над Борском» и пронзительная роль в картине Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими». Гулую считали восходящей звездой, хрупким, но мощным талантом.
Со стороны их союз выглядел ослепительно. Они умудрялись жить взахлёб, легко обходясь без денег и бытового комфорта. Шпаликов даже написал специально под Инну сценарий и впервые сам сел в режиссёрское кресло. Фильм получил название «Долгая счастливая жизнь». В главных ролях блистали Гулая и Кирилл Лавров. Название ленты обернулось изощрённой насмешкой судьбы. Картина с треском провалилась, зритель её не понял, критика проигнорировала. Этот режиссёрский дебют стал для Шпаликова первым и последним.
Призрак Москвы: одиночество гения и эхо трагедии
А в семье запустился механизм стремительного распада. Бессонные ночи над детской кроваткой наложились на стену профессиональной невостребованности. Инну перестали утверждать. Она рвалась играть Офелию в козинцевском «Гамлете», метила на сложнейшую роль Сонечки Мармеладовой в «Преступлении и наказании», но режиссёры раз за разом отказывали. Гену тоже постепенно выдавливали из кинематографа. Новые сценарии оставались лежать в столе, стихи не публиковали.
Спасение супруги начали искать в самом древнем и разрушительном средстве. Застолья, которые на заре их романа были частью яркой актёрской жизни, съёжились до размеров тесной кухни и превратились в тяжёлые попойки на двоих. Отсутствие денег, обида на коллег и алкоголь давали ядерную реакцию. Начались бесконечные, изматывающие скандалы. Шпаликов, спасаясь от этого кошмара, в итоге собрал вещи и хлопнул дверью, оставив позади иллюзию о долгой и счастливой жизни. Столица, гимн которой распевала вся страна, отвернулась от своего очарованного пешехода. Гена шагнул в настоящее бродяжничество, превратившись в московского призрака. Ночевал где придётся — на жёстких досках парковых скамеек, на ледяных подоконниках в подъездах. Днём грелся на почтамтах и телеграфах. Там было натоплено, а к деревянным стойкам крепились бесплатные авторучки. Шпаликов исписывал новыми стихами телеграфные бланки неровным почерком и тут же их терял.
Организм, изношенный скитаниями и водкой, совсем ослаб. Коллеги по старой памяти пытались его спасти. Никита Михалков пару раз выбивал через Союз кинематографистов места в элитных закрытых лечебницах. Гена отлёживался, набирался сил и неизменно сбегал обратно на улицу.
В последний раз они с Рязанцевой созвонились по нелепому финансовому поводу. Гена сам назначил встречу у знакомой кассы ВУОАПа — клялся вернуть какой-то старый долг. И не пришёл. Набрал номер чуть позже, и грустным голосом произнёс: «Ни к чему нам встречаться, Наташа… А деньги я тебе обязательно вышлю».
Он давно вывел для себя идеальную формулу ухода. Любил повторять, что настоящему поэту незачем коптить небо дольше тридцати семи лет. Ровно столько отмерили себе Пушкин и Маяковский. Шпаликов пунктуально уложился в этот график. 1 ноября 1974 года в Доме творчества в Переделкине он соорудил петлю из собственного шарфа. На его сберкнижке сиротливо лежали два рубля. Вместо завещания остались строчки: «Завещаю вам только дочку — больше нечего завещать…» Хоронили его огромной толпой, распевая над столами его же песни, и декламируя его стихи.
Инна Гулая так и не оправилась после развода: тяжёлые нервные срывы, психиатрические клиники, сломанная карьера и смертельная доза таблеток в пятьдесят лет. Дочь Даша, дитя любви с бездонными грустными глазами, мелькнула на экране в паре ролей и растворилась в мрачных слухах, повторив печальный путь матери — тоже лечилась в психиатрических клиниках.
А тогда, ноябрьским днём семьдесят четвёртого года, Наталья Рязанцева сидела в номере дома творчества «Болшево». Раздался телефонный звонок. Она сняла трубку. На другом конце провода никто не изображал театральный английский акцент. Звонил её отец, который произнёс ровно три слова: «Гены больше нет».
В этот раз никаких радостных шёпотков по коридорам не последовало. И никто не метнулся к стене, судорожно сжимая в руке красный карандаш, чтобы жирным, торжественным крестом вычеркнуть фамилию «Шпаликов» из расчерченного ватмана. Вычёркивать было уже некого.
Можно ли было спасти такого человека, как Геннадий Шпаликов, от его внутренних демонов? Поделитесь мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм