В комнату гитисовского общежития, где жили первокурсницы, влетел тощий паренёк. Без стука. Оглядел провинциалок с покровительственной усмешкой и скомандовал: «Новенькие! Чего расселись? Пошли гулять по Москве!» Так в 1953 году началась дружба, которой предстояло продлиться 65 лет.
Валентина Талызина потом говорила, что «приклеилась» к этому наглому второкурснику на всю жизнь. И только спустя десятилетия, когда Романа Виктюка уже не стало, призналась: была влюблена. Он это видел. А того, что могло случиться, между ними так и не случилось. Талызина, Людмила Гурченко, Вера Сотникова — всех он называл любовью или дружбой, и ни одна не стала его женой. А близких во Львове предпочитал не показывать и, по собственным словам, держал на расстоянии.
Мальчик, который крикнул: «Я могу летать!»
Роман Виктюк родился 28 октября 1936 года во Львове — тогда город принадлежал Польше. Мама, беременная, ходила в оперу слушать «Травиату». Стоило зазвучать увертюре, как младенец в утробе начинал биться так, что женщине приходилось выходить из зала. По её рассказам, первый крик сына совпал с первой нотой оркестра.
Однажды во дворе он залез на высокое дерево, вскинул руки и крикнул: «Я могу летать!» И, разумеется, упал. Но не заплакал и не побежал жаловаться. Вскочил, изобразил лебедя из балета — и друзья, на минуту поверив, подхватили его и понесли по воздуху. Превращать падение в спектакль он умел с детства. В школьном кружке самодеятельности, впрочем, на сцену не рвался: интереснее было придумывать, как всё устроено, — сидеть в «режиссёрском кресле» или наблюдать из зала.
Крики на сцене и тихий ужин на кухне
В ГИТИСе они узнали друг друга по-настоящему: она — первокурсница из провинции, он — второкурсник, уже чувствовавший себя москвичом. Он таскал студенток по магазинам, показывал, где какая остановка, — всё, что могло понадобиться в столице. Актриса вспоминала, что они пошли за ним «как курицы за гусем».
Снаружи он держался уверенно, а внутри, по её словам, был скромным и тихим украинцем — и даже несмелым. Как-то труппа должна была лететь в Мюнхен, и выяснилось, что паспорта оформлены как положено только у шести человек. Директор скомандовала: «Идут Талызина и Виктюк!» — и они поехали переделывать документы. В кабинете начальника Талызина произносила речь: театральная молодёжь разбежится, если гастроли провалятся. Виктюк всё это время молчал и трясся от страха. Она обернулась: «Рома, ну что ты молчишь?» — и услышала только: «Я согласен».
На репетициях он становился другим человеком. Талызина вспоминала:
«Он стал орать на меня… Никогда в жизни он на меня не кричал, я всегда была подругой номер один. Всегда Роман приходил ко мне, снимал ботинки и шёл без приглашения на кухню. Я молча ставила жратву, он ел и потом говорил: „Давай, будем репетировать, что у тебя не выходит?“»
Она играла в его спектаклях — «Вечерний свет», «Царская охота», «Уроки музыки»; по её собственным словам, всего в его театре она вышла на сцену в семи постановках. Роли он давал такие, что требовали глубины и надрыва. Он же стал для неё наставником: водил по московским театрам, благодаря ему она увидела спектакли Большого, балет с известными артистами и научилась разбираться в культурной жизни столицы. Называл её «талант» и уверял, что из ГИТИСа вышли только двое — он и она. А когда его «Анна Каренина» в Театре имени Вахтангова обошлась без неё, Талызина плакала.
О своих чувствах она рассказала уже после его смерти: «Что скрывать? Конечно, я была в него влюблена. Вся моя природная влюбчивость хлынула навстречу этому мальчику. Я его обожала, и, видимо, это бросалось в глаза». Но того, о чём она, возможно, мечтала, между ними так и не случилось. Она вышла замуж за художника Леонида Непомнящего и родила дочь Ксению. А Виктюк остался её другом — близким, странным, незаменимым. Когда его не стало, она устроила бенефис в его честь.
«Люся — любовь моя!»
Людмила Гурченко была его настоящей страстью — платонической, но от этого не менее сильной. Виктюк влюбился в неё, впервые увидев «Карнавальную ночь», и подумал: вот женщина, с которой на сцене можно лепить всё что угодно. Познакомились они гораздо позже, когда он уже был успешным режиссёром.
В 2012 году он сказал журналисту прямо, без обиняков: «Люся Гурченко — любовь моя!»
Домой Гурченко позвала его после «Служанок». Спектакль привёл её в восторг, и она решила показать режиссёру свои наряды. Виктюк от этого «спектакля» тоже пришёл в восторг и предложил устроить показ мод — работать начали прямо там, в квартире актрисы. «Какими при этом они обменивались комментариями! Потому что лексикон у обоих был примерно одинаковый», — вспоминал пятый муж Гурченко Константин Купервейс.
Они всё время думали о каком-нибудь мюзикле или спектакле, и однажды Виктюк заявил: «Мы едем в Италию». Якобы он нашёл там людей, заинтересованных в проекте. Из затеи ничего не вышло, но о том, как их принимали, Гурченко вспоминала ещё очень долго.
За неделю до её ухода Виктюк позвонил. Они признавались друг другу в любви — тоже платонической — и в шутку называли друг друга гениями. Когда Людмилы Марковны не стало, он сказал: ушла королева, ушла эпоха.
«Ну давайте поженимся!»
Вера Сотникова играла в спектакле Виктюка «Сергей и Айседора». Она рассказывала, что была удивлена предложением: «Я же не умею танцевать». Но он настоял — и она сыграла с такой страстью и надрывом, что казалось, будто это спектакль о её собственной жизни.
Чувств она не скрывала. Однажды сказала ему прямо: «Роман Григорьевич, как же я вас люблю! Ну давайте поженимся!» Он ответил: «Ну да, конечно. Поженимся и все деньги на шмотки будем тратить». Отшутился, как всегда.
Официально в биографии Романа Виктюка значилось: женат не был, детей нет. Но в редких интервью он говорил другое — что был женат один раз, на сотруднице «Мосфильма», никак не связанной ни с актёрской средой, ни с его труппой, и что брак этот был недолгим. Подробностей не добавлял, замечал только, что этого хватило, чтобы «постичь всю эту премудрость», а сам брак считал ошибкой и грехом. После него он стал противником официальных отношений: «Я был женат только один раз — мне много не надо».
«Есть дочка. Во Львове»
И самое неожиданное: он признавался, что у него есть дочь. Во Львове. И внуки, которых называл «поистине самыми святыми». «Есть дочка. Во Львове. Всё чудно, всё хорошо», — обронил он как-то в беседе с журналистами и тут же замолчал: тема закрыта.
Точного подтверждения у этой версии нет. Если в одном интервью он говорил о «дочке» во Львове, то в других биографических материалах утверждается, что детей у него не было, а Наталья и Роман, которых он называл детьми, могли быть племянниками — и уже их детей он называл внуками. Так или иначе, своих близких он предпочитал не показывать.
Почему держал их на расстоянии, объяснял необычно: «Почему их всех надо держать на расстоянии? Идёт энергия отрицательная. И если в тебя она не попадает, то бьёт по близким — по тем, кто рядом. Это самое страшное». По его словам, пряча родственников, он их оберегал: «Вы поймите, злая и агрессивная энергия чужих всегда снимает покровы света с близких людей, а я этого не хочу делать».
Дело было не только в страхе перед чужой энергией. Виктюк говорил и о собственном понимании творчества: художнику нужны особая пустота и изоляция — именно они становятся средой, в которой рождается работа.
Внуков он при этом очень любил, хоть и виделся с ними нечасто. «Мы действительно живём не вместе, но на юбилей они ко мне приезжали… Внуки для меня поистине самые святые», — рассказывал режиссёр.
«Кошка, которая гуляет сама по себе»
В 1991 году Виктюк создал в Москве собственный театр. Первым спектаклем стал «М. Баттерфляй». Своего помещения у коллектива долго не было — скитались по чужим сценам. Но в 1996 году театр получил статус государственного и переехал в собственное здание на улице Стромынка — памятник конструктивистской архитектуры.
Виктюк гордился тем, что его актёры получают не только приличную зарплату, но и гонорары за каждый спектакль. Он говорил, что отказался возглавить один из московских театров, потому что там его «поработили бы», — а он хотел быть «кошкой, которая гуляет сама по себе».
После его ухода началась другая история. Театр временно возглавил Константин Богомолов, одновременно руководивший Театром на Бронной; в июне 2024 года он публично заявлял, что о немедленном объединении двух коллективов речи не идёт и площадки должны сохранять разную творческую направленность. Но в 2024 году Театр Романа Виктюка прекратил существование под прежним названием и был присоединён к Театру на Бронной. Сначала его переименовали в «Сцену Мельников» — в честь архитектора, построившего здание, — но это вызвало путаницу, потому что в Москве уже есть Театр на Мельникова. И тогда в 2026 году было объявлено новое название — «Сцена на Стромынке».
Он говорил, что не поставил ни одного спектакля, который «обслуживал бы систему», и что все его работы — про человека и про боль человека. Одиночество он считал не проклятием, а условием такой работы — и признавал, что только оно помогает истинному творцу достигать высот.
Работы Виктюка и его учеников сохраняются, раздел о его творчестве остаётся на сайте. Но самого театра его имени больше нет: дело, которое он строил как личное и независимое, после его ухода растворилось в другой структуре.
Театр, который Виктюк создавал как своё личное дело, теперь носит другое имя и живёт внутри другой структуры. А что для вас важнее: сохранить память о режиссёре в названии или дать площадке свободно жить своей жизнью?
ДЗЕН
Телеграм