Волчий билет Сухорукова: кто закрыл ему двери театров

Вы знаете его. Эту фирменную, почти мультяшную улыбку, этот пронзительный взгляд, способный за секунду смениться с детской наивности на ледяную жестокость киллера Татарина из балабановского «Брата». Виктор Сухоруков сегодня — это монумент. Народный любимец, человек-праздник, чье появление на красной дорожке вызывает бурю оваций. Кажется, что он всегда был таким: успешным, востребованным, купающимся в лучах славы.

Но мало кто помнит, что за этой глянцевой картинкой скрывается черная дыра длиной в несколько лет. Период, когда имя «Виктор Сухоруков» вызывало не восторг, а брезгливое перешептывание в театральных курилках. Время, когда гениальный артист стоял по колено в грязной мыльной воде, оттирая жир с общепитовских тарелок, и мечтал только об одном — чтобы никто из бывших коллег не зашел в эту столовую пообедать. Это история не просто о пьянстве. Это история о том, как система ставит на человеке крест, выдавая ему «волчий билет», и о том, какой ценой этот билет можно сдать обратно в кассу судьбы.

Театр как мясорубка судеб

Ленинград начала 80-х. Время застоя, серых пальто и великого искусства, которое рождалось на кухнях и в прокуренных гримерках. Советский театр той эпохи — это закрытая каста, почти религиозный орден. Попасть туда — мечта миллионов, вылететь оттуда — социальная смерть. Актеры пили. Пили страшно, отчаянно, заглушая цензуру, нереализованность и ту самую русскую тоску. Высоцкий, Даль, Богатырев — список гениев, сгоревших в алкогольном пламени, бесконечен.

Но у системы были двойные стандарты. Если ты был «своим», тебе прощали запои, срывы спектаклей и дебоши. Тебя лечили, прятали в санаториях, прикрывали перед парткомом. Но если ты становился неугодным, если ты терял покровителя — система перемалывала тебя мгновенно. Именно в эти жернова и попал молодой, дерзкий и тогда еще волосатый Витя Сухоруков.

Из любимчиков — в изгои

Все начиналось как в сказке. Выпускник ГИТИСа приезжает в Ленинград и сразу попадает в Театр комедии имени Акимова. И не просто в массовку, а под крыло великого Петра Фоменко. Режиссер обожал Сухорукова, видел в его бешеной энергетике искру божью. Виктору давали главные роли, о нем писали газеты, ему прочили будущее великого трагикомика.

Но у успеха была обратная сторона. Богемная жизнь затягивала.

«Я пил со всеми, кроме секретаря парткома», — позже с горькой иронией признается актер.

Пока в театре был Фоменко, Сухорукова «отмазывали». Ему прощали опоздания, запах перегара, дерзость. Но когда Петра Наумовича вынудили уйти, Виктор остался один на один с новой администрацией и старыми демонами.

Развязка наступила в 1982 году. Это не было тихим увольнением «по собственному желанию», которое позволяло сохранить лицо. Это была казнь. Сухорукова уволили с самой страшной формулировкой в трудовой книжке — по 33-й статье КЗоТ: «за систематическое нарушение трудовой дисциплины, пьянство и прогулы». В советских реалиях это был не просто штамп. Это был «волчий билет».

Что это значило на практике? Это означало, что ни один государственный театр (а других тогда не было) не имел права взять его на работу в течение полугода. Но на деле запрет действовал годами. Директора театров, видя «расстрельную» статью, просто захлопывали перед ним двери. В 31 год, на пике физических сил, Сухоруков оказался выброшенным из профессии. Официально он перестал быть актером.

На дне ленинградских улиц

То, что происходило дальше, напоминает страшный сон или сцену из чернушного перестроечного кино. Только это была реальность. Лишенный сцены, лишенный смысла жизни, Сухоруков покатился по наклонной с ужасающей скоростью.

• Профессиональное унижение. Чтобы не быть арестованным за тунеядство (в СССР это было уголовным преступлением), вчерашний премьер театра устроился грузчиком в овощной магазин. Он таскал ящики с водкой, которую сам же и ненавидел, и вожделел. Затем была работа посудомойщиком, где он часами полоскал жирную посуду. Потом — хлеборезка на заводе. Он стоял у конвейера, и его руки, созданные для тонкой актерской игры, механически фасовали буханки.
• Физическое дно. Денег не было катастрофически. Все, что удавалось заработать, уходило на дешевый алкоголь. Доходило до того, что он продавал вещи. В одном из интервью Виктор Иванович вспоминал эпизод, от которого стынет кровь: лютой зимой он, продав последние теплые вещи, бежал по Невскому проспекту в летних сандалиях на босу ногу, чтобы успеть в магазин до закрытия.
• Бродяжничество. Он потерял комнату в общежитии. Фактически он стал бомжом. Ночевал у случайных знакомых, в подсобках, иногда просто бродил по городу. Он опускался все ниже, подъедая объедки в столовых. «Я превратился в “человека без адреса”», — скажет он позже.

Самым страшным были встречи с бывшими коллегами. Иногда, работая официантом или грузчиком, он сталкивался с актерами, с которыми еще вчера выходил на одну сцену. Они отводили глаза. Кто-то брезгливо морщился, кто-то жалел, суя в руку мятый рубль. Для гордого Сухорукова эта жалость была хуже ненависти.

«Витя, ты сдохнешь!»

Окружение поставило на нем крест. В театральном Ленинграде о Сухорукове говорили в прошедшем времени: «Был такой талантливый парень, да спился». Никто не верил в его возвращение. Считалось, что из этой ямы не выбираются. Его называли «конченым», «отработанным материалом».

Но самое страшное происходило внутри самого Виктора. Он рассказывал, как в пьяном бреду вел диалоги с самим собой. Одна часть его сознания кричала: «Вставай! Ты же артист!», а другая шептала: «Зачем? Ты никому не нужен. Выпей и забудься». Доходило до галлюцинаций, до кровавого кашля. Смерть стояла совсем рядом, дышала перегаром в лицо.

Переломный момент наступил не благодаря врачам или кодировкам. Это было внутреннее, почти мистическое решение. Однажды он просто понял: либо он умрет под забором в ближайшую зиму, и его закопают как безродную собаку, либо он совершит невозможное.

«Я сам себе сказал: или ты сдохнешь, или прекратишь», — вспоминал актер.

Возвращение было мучительным. Сначала — эпизоды в народных театрах, крошечные роли в студиях, куда брали всех подряд. Он заново учился ходить по сцене, заново доказывал, что он — не пьяница, а Профессионал. Он зубами выгрызал свое право на профессию. И судьба вознаградила его встречей с режиссером Юрием Маминым (фильм «Бакенбарды»), а затем — с Алексеем Балабановым, который увидел в этом изломанном, лысом, странном человеке гениальную фактуру для своих фильмов.

Шрам на всю жизнь

История с «волчьим билетом» не прошла бесследно. Она навсегда изменила Сухорукова. Посмотрите на его роли — в них всегда есть надрыв, какая-то запредельная, оголенная нерв частота. Он играет так, словно каждый кадр — последний. Потому что он знает цену этому шансу.

Эксперты и критики сходятся во мнении: если бы не то падение в бездну, мы бы не получили того Сухорукова, которого знаем сейчас. Страдания выжгли в нем все наносное, оставив только чистый концентрат таланта. Он стал жестче к себе и к профессии. Он не пьет уже много лет, зная, что один глоток может снова вернуть его в те ленинградские подворотни в зимних сандалиях.

Его история — это укор системе, которая с легкостью выбрасывала людей на помойку. Но это и гимн человеческой воле. Сухоруков доказал, что «волчий билет» — это всего лишь бумага. И что талант, помноженный на дикое желание жить, сильнее любых печатей в трудовой книжке.

Заключение

Виктор Сухоруков победил. Он вернулся в театр триумфатором, он стал звездой кино, он получил звание Народного артиста. Те самые директора, что закрывали перед ним двери, позже стояли в очереди, чтобы пожать ему руку. Но в глубине его глаз, даже когда он смеется своей знаменитой смешинкой, иногда проскальзывает тень того парня, который резал хлеб на заводе и выл от безысходности.

Можно ли простить систему, которая чуть не убила тебя? Можно ли забыть предательство друзей, отвернувшихся в трудную минуту? Сухоруков говорит, что зла не держит. Но забыл ли он? Вряд ли.

А как вы считаете, имеет ли право гений на слабость? И должны ли мы прощать талантливым людям то, что не прощаем обычным? Делитесь своим мнением в комментариях — эта история никого не оставит равнодушным.

Оставить комментарий