Людмила Гурченко признавалась: всю жизнь она возвращалась в одну и ту же точку — к травмам, вынесенным из родительского дома. Со стороны всё выглядело иначе: блестящая звезда, осиная талия, звонкий голос и бесконечная череда мужей. А в четырёх стенах харьковской квартиры её родителей кипели такие страсти, о которых не догадывались даже самые преданные поклонники. Ответ на вопрос, почему на пороге зрелости великая актриса осталась в звенящем одиночестве, лежал на поверхности: мужей она выбирала, а искала отца — Марка Гавриловича.
Дворянка и забойщик: столкновение двух миров
Мама Людмилы, Елена Александровна Симонова, происходила из древнего дворянского рода: столбовые дворяне, директор гимназии, дом на улице Огарева в Москве. Дед по матери, Александр Прокофьевич Симонов, советскую власть не принял — в 1928 году его арестовало ОГПУ по статье 58-10, и после высылки бабушка с детьми перебралась в Харьков. Там, в этом харьковском изгнании, среди людей совсем другого круга, Елена и встретила Марка Гурченко. К тому времени он был уже профессиональным музыкантом-баянистом Харьковской филармонии, куда они поступили вместе, — а до переезда в Харьков в 1932 году десять лет рубил уголь забойщиком на криворожской шахте. Но семья Елены видела только шахтёра — с тяжёлыми кулаками и смоленско-харьковским говором.
«Какой-то подлечуга, провокатор, недоброкачественный мужичонка!» — кипятилась бабушка Таня. Однажды мамины братья, московские интеллигенты, приехали в Харьков «забрать Лелю» у неотёсанного мужика. Папа их ждал: накрыл стол, посадил маму рядом. Братья пили, ели — а потом дядя Борис, глядя сквозь папу ледяным взглядом, процедил: «Вы поймите, уважаемый, вы не того поля ягода».
Дальше началось страшное. Людмила до конца жизни помнила папин рассказ об этом дне — он повторял его с мрачной гордостью: «Тут на мне усе затрусилося, у глазах враз темно. Но я точно поняв, что справлюся з усеми. Уся эта симановщина росточка небольшого. Для начала я перевернув стол… А потом — я одного по башловке, другого выспитком, третьего по загривку — знай Марка, симановщина! А четвертого нема… Борис етый в шкафе сидить. Вылазь, говорю, не бойсь. Вылезаеть, весь белый, як мел: „Вы нас, Марк Гаврилович, пра-астите… мы ва-абще не против…“»
«Когда я пьяный — убить могу!»
Это и была первая школа любви маленькой Люси. Эталон мужчины — тот, кто отстаивает свою женщину, переворачивая столы и выбивая дурь из всякого, кто посмел смотреть на него свысока. После такого разве мог показаться ей настоящим мужчиной рафинированный московский интеллигент — или мягкотелый режиссёр и актёр? Она искала первобытную силу, ту самую, что пряталась в пудовых кулаках отца. Только забывала: жить с этой силой в четырёх стенах — сущий ад.
Один день врезался в детскую память навсегда. Папа привёл домой «кровенных друзей» — так он называл собутыльников, с которыми пил «за честь и за дружбу». Выпивка кончилась, а денег не было: они лежали в шифоньере, ключ от которого мама прятала у себя.
— Лялюша, подкинь деньжат, — попросил папа. — У меня денег нет, — холодно отрезала мама, прекрасно зная, чем это пахнет. — Нашли себе пристанище! Вон пусть идут на базар, в пивнушку, «кровенные».
Папа потемнел. Он оглядел свою огромную, натруженную в шахтах пятерню и тихо, страшно спросил: «Та-ак. Где мои пять братов, свинцом налиты — смертью пахнуть? Я допра не боюсь… Ну, сама напросилася!» И началось сумасшествие. В маму полетели бутылки, стаканы, тарелки с остатками еды. Люся с братом в ужасе выскочили в коридор. Оттуда девочка видела, как отец на ходу перевернул тяжёлый дубовый стол, подскочил к шифоньеру и одним страшным ударом пробил фанерную дверцу насквозь. Дверца жалобно запищала. Папина рука — сильная, привыкшая ломать уголь — застряла внутри. Он рванул её обратно, содрав кожу до крови. Белое лицо, слипшиеся чёрные кольца волос на лбу, бешеные, налитые яростью глаза. Даже его пьяные дружки притихли и вжались в стену.
А вечером, когда хмель спадал, он сидел посреди разгромленной комнаты, среди битой посуды, обхватывал окровавленными руками голову и рыдал: «Лялюша, дорогенькая, прости меня… Я тебя усегда честь по чести прошу — когда я пьяный, не иди против меня… Я ж тогда делаюсь… убить могу!» Мама стояла над ним — неприступная, гордая, наслаждаясь своей властью над поверженным зверем.
Так и росла Люся: скандалы до потолка, битая посуда, кровь — а потом бурные, театральные примирения и клятвы в вечной любви. Урок, который её психика усвоила с детства, был страшным: настоящая любовь не бывает тихой. Нет надрыва, нет битого стекла и рыданий на коленях — значит, нет и чувств.
Страшный сон по имени Иосиф
Неудивительно, что и собственная семейная жизнь Гурченко превратилась в череду катастроф. Она выходила замуж в надежде обрести ту самую отцовскую каменную стену — и каждый раз упиралась в глухое непонимание. Самый громкий, самый обсуждаемый её брак — с Иосифом Кобзоном. Пресса лепила из них идеальную пару двух суперзвёзд. А на деле Кобзона она забыла как страшный сон.
Они были слишком разными. Людмила никогда не пила, не курила, не выносила ночных гулянок до утра. Ей казалось, что она выходит замуж за человека, который защитит её от злого мира, — а защищаться пришлось от него самого. Он пытался её переделать, подмять под себя, переписать характер: хотел видеть рядом удобную, послушную жену-придаток, которая восхищённо смотрит ему в рот. Но забыл, чья она дочь. В ней текла кровь Марка Гавриловича. Подчиняться она не умела. Когда на неё давили, она, как и отец, переворачивала столы — фигурально выражаясь.
Ссоры были чудовищными: столкновение двух бетонных плит, которые рвали друг друга на части. Позже, уже после разрыва, Иосиф Кобзон в интервью признавался, что поводом для расставания стала его измена — он увлёкся близкой подругой Гурченко, актрисой Татьяной Бестаевой, пока Людмила была на съёмках. Три года этого брака выпили из неё столько крови, что она до сих пор вздрагивала, вспоминая то время. Она собрала вещи и ушла, оставив всё, — в пустоту, лишь бы спасти душу.
Восемнадцать лет «загадки»
А потом появился Костя. Константин Купервейс. Вместе они прожили восемнадцать лет — и всё это время их брак оставался незарегистрированным: при знакомстве актриса поставила пианисту категорическое условие — никакого штампа в паспорте и никаких общих детей. Окружающие охали и ахали: какая прекрасная, гармоничная пара! Один остроумный артист возмущался за кулисами: «Слушайте, как ни увижу, они всё время вместе. Нет, ребята, так не бывает. Ей-богу, здесь есть какая-то загадка».
Загадка действительно была. Костя был младше Людмилы. Он стал для неё всем — мужем, администратором, аккомпаниатором, нянькой. Сам он потом рассказывал в бесчисленных интервью, что у неё был «идеальный, лёгкий характер — до тех пор, пока люди не начинали садиться мне на голову». И это правда. Она презирала предателей, ненавидела людей без чувства юмора. Жизнь в кино состояла из бесконечных ударов в спину: стоишь на площадке, раскрываешь душу настежь — а тебе бац! — нож под лопатку. Зависть коллег, подлость чиновников, отнятые роли. Приходя домой, она приносила эту боль с собой: становилась подозрительной, колючей, закрытой.
А потом грянула перестройка. 1985 год. Все вокруг заметались: барабанщик уехал в Израиль, гитарист — в Англию. Все что-то продавали, вывозили. Слово «фарц», которое она терпеть не могла, вдруг стало главным словом в стране. Косте тоже захотелось своего дела — он отдалился, занялся какими-то видеосъёмками, бизнесом. Духовная пуповина, державшая их вместе все эти годы, истончилась и лопнула.
Позже он будет ходить по телешоу и рассказывать, какая она была деспотичная, как во всём его винила. А разве мог он понять ту тоску, что съедала её изнутри? Он возил её на дачу, надеясь, что природа успокоит. А она смотрела на эти деревья, на вечные горы и ненавидела их. «Ну что это дерево? — говорила она ему. — Я умру, а оно будет расти». Живой она чувствовала себя только в грохоте Москвы, под светом софитов, в кадре. А он хотел простой, тихой, мещанской жизни. Они расстались — и это тоже стало незаживающей раной, очередным рухнувшим замком из песка.
Замкнутый круг
Замкнутый круг детских травм повторился и в её материнстве. Единственную дочь, Марию Королёву, Гурченко воспитывала не сама — девочка росла у бабушки в Харькове, мать фактически отдала ребёнка. Во взрослом возрасте мать и дочь годами судились из-за московской квартиры и в итоге прекратили всякое общение.
После расставания с Купервейсом актриса не осталась одна. С 1993 года и до самой смерти в 2011-м она прожила восемнадцать лет в браке с кинопродюсером Сергеем Сениным — он стал её шестым и последним мужем.
Уже на закате лет, когда умолкли овации, Гурченко часто садилась в кресло, закрывала глаза и спрашивала себя: а могло ли быть иначе? Могла ли девчонка из харьковского полуподвала построить тихое семейное гнёздышко? Нет, не могла. Планка была задрана слишком высоко. Её папа — при всех его страшных запоях и вспышках ярости — обладал таким размахом личности, такой щедростью и искренностью, до которых ни один из её мужчин так и не дотянулся. В любви она была максималисткой: сама отдавала себя всю — и взамен требовала абсолютной, безоговорочной отдачи. Выдержать этот накал не смог никто. Она оставалась сидеть в пепле, на развалинах собственных надежд, жалея лишь об одном — об огромном заряде энергии, растраченном на чужих, по сути, людей. Её главная любовь, её единственный верный муж, который никогда не предавал, — это искусство. Только перед камерой она обретала ту защиту, которую тщетно искала в мужских объятиях.
Замечали ли вы, что во взрослых отношениях невольно повторяете сценарий родительского дома, даже если клялись так не делать? Поделитесь своим опытом — иногда один честный взгляд со стороны помогает этот круг разорвать.
ДЗЕН
Телеграм