9 мая 1945 года улицы городов наполнились ликующими людьми, объятиями незнакомцев и спонтанными застольями. В одной из таких квартир, принадлежавшей Наташе Айзенштейн, где собрались поэты и артисты, появился необычный гость. Это был невысокий, худощавый мужчина на костылях, передвигавшийся странными подпрыгиваниями. Его нога была плотно перевязана, а костыли глухо стучали по полу, создавая довольно жалкое впечатление. Однако, едва переступив порог, он с радостью объявил собравшимся:
«Всё, ребята, больше эти немцы с нами ничего не сделают!»
Уже через полчаса этот человек, которого звали Зяма, оказался в центре всеобщего внимания. Он утверждал, что его состояние — всего лишь «производственная травма». На самом же деле, это были последствия тяжелейшего фронтового ранения, потребовавшего одиннадцати операций и обрекшего его на пожизненную хромоту. Но в тот праздничный вечер, поднимая тосты в незнакомой компании, он меньше всего хотел выглядеть инвалидом. Он стремился жить полной жизнью, читать стихи и, конечно, нравиться женщинам. И это ему удавалось с поразительным успехом, затмевая многих здоровых красавцев.
Несбывшаяся мечта и судьбоносная встреча
Будущий артист, Зиновий Гердт, родился в небольшом городке Себеже. Он был слесарем-лекальщиком с поистине золотыми руками, но его истинной страстью была сцена. Однако, когда он пытался пробиться в московские театры, директора лишь качали головой, глядя на его больную ногу. Один из художественных руководителей произнёс фразу, которая долгие годы жгла его сердце:
«Сейчас мы вас возьмём, а потом будем принимать в театр глухих и заик? Никогда этого не будет».
Спасение пришло в новосибирском госпитале, куда Гердта и других фронтовиков-инвалидов пригласили на спектакль. Это был театр кукол Сергея Образцова. Зиновия усадили в первый ряд. Он не мог оторвать взгляд от ширмы и вдруг осознал нечто невероятное: за ней совершенно неважно, есть у тебя ноги или нет.
В 1945 году он пришёл к Образцову и целый час читал стихи, пока не выдохся и прямо не сказал: «Я устал». Ответ мэтра был лаконичен и судьбоносен: «Мы принимаем вас в нашу стаю». Так началась совершенно новая глава его жизни, растянувшаяся почти на сорок лет. Он стал настоящей звездой театра, а его бархатный, ироничный, мгновенно узнаваемый голос превратился в визитную карточку труппы. Однако отношения с руководителем были непростыми. Образцов, придерживавшийся принципа «наш театр — это я», откровенно завидовал успеху Гердта. Он постоянно пытался внушить Зиновию, что без кукольной ширмы тот беспомощен, как ноль без палочки, и всячески пресекал его творческие порывы.
Голос за кадром и «позорище» на экране
Гердт постепенно перерастал кукольный формат. Его уникальный голос зазвучал в кино — сначала за кадром в культовом «Фанфане-Тюльпане». Там он совершил настоящую революцию, заговорив не привычным дикторским тоном, а живым человеческим языком, полным иронии и личных интонаций. Позже, когда Пётр Тодоровский и Михаил Швейцер вывели его на экран «живьём», стало очевидно: хромота не могла стать преградой для его таланта. Хотя сам артист до последних дней относился к своим киноработам весьма скептически, повторяя: «Это — не то. Позорище!» Лишь при просмотре «Золотого телёнка» он, наконец, признал: «Вот тут я превзошёл самого Чаплина».
Поиски счастья в лабиринтах романов
В личной жизни Зиновий Гердт долгое время оставался подобен «перекати-полю». Его романы вспыхивали легко и так же легко угасали, никогда не оставляя после себя скандалов. Друзья подшучивали над его любвеобильностью, но он просто искал свою единственную.
Первая супруга, Маша, появилась в его жизни ещё до войны. От этого союза родился сын Всеволод, а в памяти Гердта осталось лишь странное воспоминание о необыкновенной красоте её коленок. С сыном отношения так и не сложились: они встретились лишь годы спустя, но родственного тепла между ними так и не возникло. Затем была та самая Наташа Айзенштейн, хозяйка квартиры, где праздновали День Победы. Гердт прожил с ней меньше четырёх лет и ушёл внезапно, просто исчезнув, оставив бывшую жену рыдать на плече лучшей подруги.
Он уходил налегке. Квартиры, имущество — всё это оставалось женщинам. Когда он расставался с очередной спутницей, скульптором, чьи работы он пренебрежительно называл «детским лепетом», она задала лишь один вопрос: «А что будем делать с квартирой?» «Что захочешь. Она полностью твоя», — ответил Гердт. Ему было уже сорок четыре года, он хромал, не отличался богатством, но в нём жила непоколебимая уверенность, что материальное — дело наживное.
Женщины его обожали. В нём чувствовалась скрытая, мощная мужская сила, которую не могли испортить ни маленький рост, ни костыли. Он брал напором, остроумием и тысячами стихотворений, которые знал наизусть. Читал он их не как актёр, а как человек, желающий поделиться вкусом любимой конфеты. Устоять перед ним было невозможно.
Судьбоносная встреча и «сжигание мостов»
В 1960 году театр Образцова готовился к гастролям в Египет, Сирию и Ливан. Понадобился переводчик с арабского языка. Так в театре появилась Татьяна Правдина — тридцатидвухлетняя сотрудница малоизвестного издательства, далёкая от богемного мира.
Их первая встреча носила сугубо деловой характер, если не считать довольно странного диалога. Гердт спросил: «Дети есть?» «Да, дочка», — ответила Татьяна. «Сколько лет?» — продолжил актёр. «Два года». «Мне это подходит», — заключил он и отправился готовиться к выступлению. Татьяна тогда не поняла, к чему это «подходит». А Гердт, похоже, уже тогда всё для себя решил. На гастролях он начал ухаживать — настойчиво, но весьма своеобразно. Вместо традиционных цветов и шоколада он ежедневно приносил ей огурцы и бутылку кьянти, зная её предпочтения.
Она сопротивлялась. У неё был муж, семья, и она опасалась банального курортного романа с артистом. Но Гердт был неумолим. В самолёте по пути в Москву они договорились встретиться через день. Вернувшись, Татьяна с порога объявила мужу о своём уходе. Гердт, который сам находился в очередных, уже ненужных ему отношениях, поступил так же. Они «сожгли мосты» синхронно, без предварительного сговора. Когда Зиновий пришёл знакомиться с будущей тёщей — строгой женщиной из купеческого рода Шустовых, — он произнёс фразу, которая мгновенно покорила её: «Обещаю всю жизнь боготворить вашу дочь». А затем, выдержав паузу, добавил: «Я очень устал от пустых монологов. Давайте лучше выпьем чаю и поговорим».
Дача в Красной Пахре и «финансовая карусель»
Их совместная жизнь началась с чистого листа. Они скитались по съёмным квартирам, затем получили собственное жильё, а в 1968 году решили приобрести дачу в Красной Пахре. Денег на неё не хватало, если не считать отложенных гонораров за «Золотого телёнка».
Гердт решился на авантюру, воспользовавшись финансовой «каруселью», которой их научил приятель. Суть схемы заключалась в дроблении долга: они занимали не у одного богача, а понемногу сразу у одиннадцати человек. Главная хитрость заключалась в «одиннадцатой сумме»: эти деньги не тратили на дом, а клали на сберкнижку в качестве неприкосновенного запаса. Татьяна три года вела толстую «амбарную книгу», управляя этими финансовыми потоками. Если кто-то из кредиторов просил вернуть долг раньше срока, она брала деньги из запаса на книжке, расплачивалась и тут же искала нового заёмщика, чтобы снова пополнить «подушку безопасности».
Так они приобрели это жильё, которое, правда, изначально было лишь небольшим гаражом. Однажды, когда Зиновий уехал с театром в Париж, Татьяна решилась на самоуправство. Она наняла вечно поддатого столяра и переделала гараж в жилую комнату. Вернувшись и увидев криво прибитые доски, Гердт проявил высшую степень спокойствия: он не сказал ни слова упрёка, хотя по его вздохам было понятно, что он явно недоволен.
В быту Гердт оказался на редкость приспособленным человеком. Сказывалось прошлое слесаря: он мог починить что угодно, сам мастерил лампы и мебель. Единственное, что его раздражало — это машина. Гердт обожал автомобили, но из-за больной ноги ему было трудно выжимать сцепление, поэтому машина постоянно глохла, если он был за рулём. Он мечтал об «автомате», а пока ездил на том, что было, и отчаянно ругался с женой, если она садилась за руль или говорила, что водит лучше.
Долг дружбы и «шикарно!»
Однажды на Пушкинской площади у него закончился бензин. Он голосовал, но никто не останавливался. На помощь пришёл режиссёр Даниил Храбровицкий, который съездил за канистрой и выручил артиста. Гердт сказал: «Я твой должник». Через некоторое время Храбровицкий позвонил и попросил сыграть роль в фильме «Укрощение огня». Гердт не хотел, роль казалась ему плоской, но долг есть долг — он пошёл и сыграл, просто потому что обещал. Сам фильм он потом смотреть отказывался.
Дом в Пахре стал настоящим центром притяжения для многих артистов. Здесь собирались не по звонку, а по велению души. Среди частых гостей были Окуджава, Галич, Самойлов, Ширвиндт, Тодоровский. Трижды в год — на День Победы, на именины Татьяны и на день рождения Гердта — съезжались десятки, а иногда и сотни людей.
Для Гердта дружба была столь же важна, как и религия. Татьяна привнесла в его жизнь строгий нравственный каркас, которого ему, возможно, не хватало в молодости. Она не читала ему моралей, но сам уклад их дома диктовал: дружба превыше всего, своих не бросают. Когда Гердт уже был тяжело болен и едва передвигался, его позвали сниматься в фильме «Война окончена. Забудьте…». Режиссёр, его близкий друг, сомневался, выдержит ли он. Татьяна, понимая, что работа — это единственное, что держит мужа на плаву, сказала: «Это невозможно. Но есть закон дружбы и нарушать его нельзя».
И он играл. Приезжал на площадку прямо из больницы, шутил, развлекал съёмочную группу. Никто, кроме жены, не знал, чего ему это стоило. Зиновий Гердт никогда не жаловался. Любимым ответом на вопрос «Как дела?» было неизменное: «Шикарно!» Даже когда он совсем ослаб.
Последний выход на сцену
За месяц до ухода, в октябре 1996 года, он снимался в своей передаче «Чай-клуб». В студию его внесли на руках — ходить сам он уже не мог. Но как только включились камеры, старый артист преобразился. Он смеялся, вёл живой диалог, был энергичен, как ребёнок. «Стоп, снято». Камеры выключились, и он снова превратился в маленького, измождённого человека. Дома он сказал жене: «Знаешь, Таня, я как старая цирковая лошадь, которая, когда слышит фанфары, встаёт на дыбы».
Гердт уходил, зная, что его искренне любят. Не только семья и друзья, но и совершенно посторонние люди. Однажды на рынке к нему подошёл простой грузчик и сказал: «Спасибо за всё, что ты делаешь». Артист не смог сдержать слёз и крепко обнял этого человека. Татьяна Александровна пережила мужа на 25 лет. Она не любила ходить на кладбище, обманывая саму себя, что среди могильных плит нет могилы её Зямы. Зато на её руке всегда были его часы. Сама она говорила: «Время Зямы не остановилось, оно просто перешло ко мне, продолжая отсчитывать минуты той жизни, где по-прежнему звучат его стихи и фильмы». До самого конца жизни Татьяна на вопрос «Как дела?» отвечала его фирменным:
«Шикарно!»
Несмотря на все испытания, Зиновий Гердт оставил после себя неизгладимый след в искусстве и сердцах людей. Его талант, остроумие и невероятная жажда жизни стали примером для многих. Он доказал, что истинное величие не зависит от физических ограничений, а рождается из силы духа и любви к своему делу.
Что вы думаете о судьбе Зиновия Гердта — справедливо ли сложилась его жизнь?
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм