Девятое мая 1945 года. Города ликовали, улицы наполнялись людьми, ошалевшими от долгожданной Победы. Незнакомцы обнимались, а двери квартир, где звучала музыка и звенели бокалы, были распахнуты для всех. В одну из таких комнат, где собрались поэты и артисты у Натальи Айзенштейн, вошёл невысокий, худощавый человек, опирающийся на костыли. Его передвижения были необычными: он словно подпрыгивал, одна нога была туго перевязана, а стук костылей эхом отдавался по полу. Вид его был, прямо скажем, жалким, но едва переступив порог, он радостно воскликнул на всю компанию:
«Всё, ребята, больше эти немцы с нами ничего не сделают!»
Уже через полчаса этот человек, которого все звали Зямой, оказался в центре всеобщего внимания. Он уверял, что его состояние – всего лишь «производственная травма». На самом деле за этими словами скрывались последствия тяжелейшего фронтового ранения, одиннадцать перенесённых операций и пожизненная хромота. Но в тот вечер, поднимая тосты в совершенно чужой компании, он меньше всего хотел выглядеть инвалидом. Ему хотелось жить, читать стихи и, конечно, нравиться женщинам. И это ему удавалось с невероятным успехом, порой даже лучше, чем многим здоровым красавцам.
Мечты о сцене
Уроженец небольшого городка Себежа, Зиновий Гердт, бывший слесарь-лекальщик с поистине золотыми руками, всей душой стремился на театральную сцену. Однако директора московских театров, видя его хромоту, лишь качали головой. Однажды один из художественных руководителей произнёс фразу, которая долгие годы жгла его сердце:
«Сейчас мы вас возьмём, а потом будем принимать в театр глухих и заик? Никогда этого не будет».
Спасение пришло неожиданно, в новосибирском госпитале, куда Гердта и других фронтовиков-инвалидов пригласили на спектакль. Выступал тогда знаменитый театр кукол Сергея Образцова. Зиновия усадили в первый ряд, но он смотрел не на кукол, а на ширму. И в этот момент его осенило: за ней совершенно не видно, есть ли у тебя ноги или нет.
В 1945 году, придя к Образцову, он читал стихи целый час, пока не выбился из сил и прямо не сказал:
«Я устал».
Ответ Образцова стал началом новой эпохи в его жизни:
«Мы принимаем вас в нашу стаю».
Так началась совершенно иная глава, которая продлилась почти сорок лет. Он стал настоящей звездой театра, а его голос – бархатный, ироничный, мгновенно узнаваемый – превратился в визитную карточку труппы. Однако отношения с руководителем были далеко не простыми. Образцов, исповедовавший принцип «наш театр – это я», откровенно завидовал успеху Гердта. Он постоянно пытался внушить Зиновию, что без кукольной ширмы тот беспомощен, как ноль без палочки, зарубал его творческие идеи и не давал развернуться в полную мощь.
Экранный триумф
К тому времени Гердт уже перерос кукольный формат. Его голос зазвучал в кино – сначала за кадром в картине «Фанфан-Тюльпан», где он совершил настоящую революцию. Вместо привычного дикторского тона он заговорил живым человеческим языком, наполненным иронией и личными интонациями. Позже, когда Пётр Тодоровский и Михаил Швейцер вывели его на экран «живьём», стало очевидно: хромота не является преградой для таланта. Хотя сам Гердт до последних дней относился к своим киноработам весьма скептически, повторяя:
«Это – не то. Позорище!»
И лишь при просмотре фильма «Золотой телёнок» он неожиданно признал:
«Вот тут я превзошёл самого Чаплина».
Поиски счастья в личной жизни
В личной жизни Зиновий Гердт долгое время оставался человеком, не привязанным к одному месту. Его романы вспыхивали легко и так же легко угасали, никогда не сопровождаясь скандалами. Друзья подшучивали над его любвеобильностью, но он просто искал свою единственную.
Первая супруга, Маша, появилась в его жизни ещё до войны. От этого брака остался сын Всеволод и странное воспоминание Гердта о необыкновенной красоте коленок Маши. С сыном отношения так и не сложились: они встретились лишь годы спустя, но родственного тепла между ними так и не возникло. Затем была та самая Наталья Айзенштейн, хозяйка квартиры, где праздновали День Победы. Гердт прожил с ней меньше четырёх лет, а ушёл внезапно, просто исчезнув, оставив бывшую жену рыдать на плече лучшей подруги.
Он всегда уходил налегке. Квартиры, имущество – всё это оставалось женщинам. Когда он расставался с очередной спутницей – скульптором, чьи работы он пренебрежительно называл «детским лепетом», – она задала лишь один вопрос:
«А что будем делать с квартирой?»
«Что захочешь. Она полностью твоя»,
– ответил Гердт.
Ему было уже сорок четыре года, он хромал, не был богат, но в нём жила непоколебимая уверенность, что материальное – дело наживное.
Женщины его обожали. В нём таилась скрытая, мощная мужская сила, которую не могли испортить ни невысокий рост, ни костыли. Он брал напором, остроумием и тысячами стихотворений, которые знал наизусть. Читал он их не как актёр, а как человек, желающий поделиться вкусом любимой конфеты. Устоять перед ним было невозможно.
Встреча, изменившая всё
В 1960 году театр Образцова готовился к гастролям по Египту, Сирии и Ливану. Понадобился переводчик с арабского языка. В театр пришла Татьяна Правдина – тридцатидвухлетняя сотрудница малоизвестного издательства, далёкая от мира богемы.
Их первая встреча носила сугубо деловой характер, если не считать весьма странного диалога. Гердт спросил:
«Дети есть?» «Да, дочка»,
– ответила Татьяна.
«Сколько лет?»
– продолжил актёр.
«Два года».
«Мне это подходит»,
– сказал он и удалился готовиться к выступлению.
Татьяна тогда не поняла, к чему относилось это «подходит». А Гердт, похоже, уже тогда всё для себя решил. На гастролях он начал ухаживать – настойчиво, но весьма своеобразно. Вместо цветов и шоколада он ежедневно приносил ей огурцы и бутылку кьянти, зная, что она это любит.
Она сопротивлялась. У неё был муж, семья, и она опасалась банального курортного романа с артистом. Но Гердт был неумолим. В самолёте по пути в Москву они договорились встретиться через день. Вернувшись, Татьяна с порога заявила мужу, что уходит от него. Гердт, который сам находился в очередных, уже ненужных ему отношениях, поступил точно так же. Они сожгли мосты синхронно, не сговариваясь. Когда Зиновий пришёл знакомиться с будущей тёщей – строгой женщиной из купеческого рода Шустовых, – он произнёс фразу, которая мгновенно влюбила её в себя: «Обещаю всю жизнь боготворить вашу дочь». А затем, выдержав паузу, добавил:
«Я очень устал от пустых монологов. Давайте лучше выпьем чаю и поговорим».
Семейное гнёздышко и финансовые хитрости
Их совместная жизнь началась с нуля. Они скитались по съёмным квартирам, пока не получили собственное жильё, а в 1968 году решили приобрести дачу в Красной Пахре. Денег на неё практически не было, если не считать отложенные гонорары за «Золотого телёнка».
Гердт пошёл на авантюру, воспользовавшись финансовой «каруселью», которой их научил приятель. Суть схемы заключалась в дроблении долга: они занимали не у одного богача, а понемногу сразу у одиннадцати человек. Главная хитрость состояла в «одиннадцатой сумме»: эти деньги не тратили на дом, а клали на сберегательную книжку как неприкосновенный запас. Татьяна три года вела толстую «амбарную книгу», управляя этими потоками. Если кто-то из кредиторов просил вернуть долг раньше срока, она брала деньги из запаса на книжке, расплачивалась и тут же искала нового заёмщика, чтобы снова наполнить «подушку безопасности».
Так они купили это жильё, которое, правда, раньше было всего лишь небольшим гаражом. Однажды, когда Зиновий уехал с театром в Париж, Татьяна решилась на самоуправство. Она наняла вечно поддатого столяра и переделала гараж в жилую комнату. Вернувшись и увидев криво прибитые доски, Гердт проявил высшую степень спокойствия: он не сказал ни слова упрёка, хотя по его вздохам было понятно, что он явно недоволен.
В быту Гердт оказался человеком на редкость приспособленным. Сказывалось его прошлое слесаря: он мог починить что угодно, сам мастерил лампы и мебель. Единственное, что его раздражало, – это автомобиль. Гердт обожал машины, но из-за больной ноги ему было трудно выжимать сцепление, поэтому автомобиль постоянно глох, если он был за рулём. Он мечтал об «автомате», а пока ездил на том, что было, и отчаянно ругался с женой, если она садилась за руль или говорила, что водит лучше.
Однажды на Пушкинской площади у него закончился бензин. Он голосовал, но никто не останавливался. На помощь пришёл режиссёр Даниил Храбровицкий. Он съездил за канистрой, выручив артиста. Гердт произнёс: «Я твой должник». Через некоторое время Храбровицкий позвонил и попросил сыграть роль в фильме «Укрощение огня». Гердт не хотел, роль казалась ему плоской, но долг есть долг – он пошёл и сыграл, просто потому что обещал. Сам фильм он потом смотреть отказывался.
Дружба превыше всего
Дом в Пахре стал настоящим центром притяжения для многих артистов. Здесь собирались не по звонку, а по велению души. Среди частых гостей были Окуджава, Галич, Самойлов, Ширвиндт, Тодоровский. Трижды в год – на День Победы, на именины Татьяны и на день рождения Гердта – съезжались десятки, а иногда и сотни людей.
Для Гердта дружба была столь же важна, как и религия. Татьяна привнесла в его жизнь строгий нравственный каркас, которого ему, возможно, не хватало в молодости. Она не читала ему моралей, но сам уклад их дома диктовал: дружба превыше всего, своих не бросают.
Когда Гердт уже был тяжело болен и едва передвигался, его позвали сниматься в фильме «Война окончена. Забудьте…». Режиссёр, его близкий друг, сомневался, выдержит ли актёр такую нагрузку. Татьяна, понимая, что работа – это единственное, что держит мужа на плаву, произнесла: «Это невозможно. Но есть закон дружбы, и нарушать его нельзя».
И он играл. Приезжал на съёмочную площадку прямо из больницы, шутил, развлекал группу. Никто, кроме жены, не знал, чего ему это стоило. Зиновий Гердт никогда не жаловался. Любимым ответом на вопрос «Как дела?» было неизменное: «Шикарно!» Даже когда он совсем ослаб.
За месяц до смерти, в октябре 1996 года, он снимался в своей передаче «Чай-клуб». В студию его внесли на руках – ходить сам он уже не мог. Но как только включились камеры, старый артист преобразился. Он смеялся, вёл живой диалог, был энергичен, как ребёнок. «Стоп, снято!» Камеры выключились, и он снова превратился в маленького, измождённого человека. Дома он сказал жене: «Знаешь, Таня, я как старая цирковая лошадь, которая, когда слышит фанфары, встаёт на дыбы».
Гердт уходил, зная, что его искренне любят. Не только семья и друзья, но и совершенно посторонние люди. Однажды на рынке к нему подошёл простой грузчик и сказал:
«Спасибо за всё, что ты делаешь».
ртист не смог сдержать слёз и крепко обнял этого человека.
Татьяна Александровна пережила мужа на 25 лет. Она не любила ходить на кладбище, словно обманывая саму себя, что среди могильных плит нет могилы её Зямы. Зато на её руке всегда были его часы. Сама она говорила:
«Время Зямы не остановилось, оно просто перешло ко мне, продолжая отсчитывать минуты той жизни, где по-прежнему звучат его стихи и фильмы».
До самого конца жизни Татьяна на вопрос «Как дела?» отвечала его фирменным:
«Шикарно!»
Что вы думаете о судьбе Зиновия Гердта — справедливо ли сложилась его жизнь? Поделитесь мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм