В московской школе 1950-х толстого мальчика с фамилией Михалков били, кажется, постоянно. И тогда он придумал выход: начал рассказывать, что он вовсе не сын Сергея Михалкова. Что его подобрали в развалинах после войны. Что он сирота, которого писатель взял на воспитание из жалости.
Мальчика звали Никита. Это не позднейшее биографическое объяснение — так сам будущий режиссёр рассказывает о своём детстве. Легенда сработала: одноклассники отстали. Дома за неё его выпороли ремнём. И не раз.
Со стороны всё это выглядит почти невероятным. У мальчика было всё — фамилия, связи, достаток, дом на Николиной Горе, где гостили Рихтер и Шаляпин. И он отказался от собственного имени, чтобы перестать быть мишенью. А чтобы понять, почему это оказалось единственным выходом, надо вернуться на несколько лет назад.Барчук, толстяк и сирота из развалин
В классе Никиту дразнили «барчуком» и «толстяком», не любили из-за «всемогущего» отца. Драться приходилось постоянно. Отпор не помогал, потому что дело было не в нём самом, а в фамилии, которую он не выбирал.
Так и появилась легенда. Он рассказывал, что он не родной сын, что его подобрали в заброшенном доме, что писатели взяли его из жалости. В короткой версии — «меня нашли в развалинах».
И ему поверили. Одноклассники перестали задирать. А учительница прониклась такой жалостью, что на родительском собрании сказала Наталье Кончаловской: «Я понимаю, как трудно воспитывать чужого ребёнка…» Дома, по воспоминаниям Михалкова, за эту историю его выпороли ремнём — и не один раз.
Легенда о сиротстве — не просто детская выдумка. Мальчик, у которого формально было всё, чувствовал себя настолько чужим среди сверстников, что предпочёл отказаться от семьи, лишь бы перестать быть мишенью.
Дом, где стены разговаривали стихами
Чтобы понять, от чего мальчик отказывался, стоит заглянуть в дом, где он рос, — и в дом его матери.
Наталья Петровна Кончаловская росла в атмосфере, которую сегодня назвали бы творческой лабораторией. Её отец Пётр Кончаловский — выдающийся живописец, мать — дочь Василия Сурикова. В их петербургском доме бывали Шаляпин и Прокофьев, Алексей Толстой и Илья Эренбург, Сергей Эйзенштейн и Михаил Булгаков. Сергей Рахманинов жил этажом выше — и Наташа-гимназистка слушала его репетиции. Крёстным отцом девочки был скульптор Сергей Коненков, в мастерской которого она впервые услышала стихи Есенина.
Этот багаж она перенесла в свой дом — двухэтажную дачу на Николиной Горе, которая для её сыновей стала целым миром. Актриса Беата Тышкевич, бывавшая там, называла его «настоящим дворянским гнездом»: большой деревянный дом со старинной утварью, клетки с птичками, застолья с песнями. Кончаловская пекла пироги, варила варенье из крыжовника и «гнала» самогон, который домашние называли «кончаловкой».
Гости не переводились. Родственники с обеих сторон, знаменитые друзья семьи, коллеги Сергея Михалкова и Натальи Кончаловской. За большим столом собирались десятки человек, и дети росли в шуме разговоров об искусстве, литературе и политике. Но была и другая сторона: сверстники не любили «блатных» сынков, и особенно доставалось Никите. Так что «дворянское гнездо» было не только раем.
Первый язык — испанский
Андрей родился в 1937-м. Никита — в 1945-м, в год Победы. Разница в восемь лет: пока старший постигал азы живописи и музыки, младший рос под присмотром няни-испанки по имени Хуанита.
Хуанита попала в Советский Союз на пароходе — вместе с детьми, которых в 1937 году вывозили из охваченной гражданской войной Испании. Она тосковала по родине, ночами плакала, но с маленьким Никитой говорила только на своём языке. Результат оказался неожиданным: мальчик до десяти лет путал русские и испанские слова, а его первым языком фактически стал испанский.
Позже Михалков вспоминал, что все его театральные впечатления детства были связаны не столько с родителями, сколько со школой и няней. И в этом признании больше правды, чем кажется: родители были людьми невероятно занятыми. Отец — один из руководителей Союза писателей, дважды лауреат Сталинской премии, автор гимна страны. Мать — поэтесса, переводчица, писательница.
Воспитанием сыновей занималась преимущественно Наталья Петровна. Она никогда не повышала голоса, умела выслушать и благословить, дружила со всеми возлюбленными своих детей — даже когда те становились бывшими. Но и растворяться в детях без остатка не стала: продолжала писать, переводить, вести дом, принимать гостей. Никиту она родила в 42 года — позднего, долгожданного — и всё равно не отдала ему всё своё время.
Одни «неуды» и Рихтер за стеной
В этой семье от детей ожидали как минимум гениальности. Стать посредственностью здесь было немыслимо. Но оба росли обычными мальчишками — дрались, ссорились, мирились, хранили секреты друг от друга.
Андрея отдали в Центральную музыкальную школу по классу фортепиано. И, вот незадача, эти занятия он терпеть не мог — сам признавался, что думал только о том, как бы слинять с урока. Никите повезло ещё меньше: его определили в школу с математическим уклоном, но точные науки давались ему с трудом. Он получал одни «неуды» и в итоге оттуда вылетел.
А ещё была музыкальная школа — и эпизод с Рихтером, который сегодня звучит как анекдот. Однажды Никита опоздал на урок. Учительница потребовала объяснений, и мальчик честно сказал: не мог спать, мешал Рихтер. Педагог, конечно, не поверила и обозвала его высокомерным пижоном. А Святослав Теофилович действительно играл всю ночь напролёт — в доме Михалковых он был частым гостем. Только кто поверит школьнику, который ссылается на великого пианиста?
Лишний на морозе
Отношения между Андреем и Никитой — отдельная история. Восемь лет разницы — это пропасть. Когда старший уже вовсю интересовался девушками, младший был для него обузой. «Подай-принеси», «когда нужно — уйди», «маме не говори» — так Михалков описывает их детское общение.
Однажды Андрей пригласил домой девушку. Родителей не было, и Никите велели погулять полтора часа. Мальчик честно вышел на улицу, хотя ужасно хотел подсмотреть, кто же к брату пришёл. Вернулся вовремя, постучал — никто не открыл. Спустился к телефонной будке, набрал номер — тишина. Зимой, в промокших рукавичках, он залез в будку и стал ждать.
Андрей вернулся, увидел брата, свернувшегося клубком возле дома, и обомлел: он пошёл провожать девушку и забыл оставить Никите ключи. Пришлось отогревать, отпаивать чаем, растирать уши.
Самое поразительное — реакция самого Никиты. Он не обиделся. Наоборот, был горд собой: выполнил всё, о чём просил брат, ушёл, не помешал и терпеливо ждал на морозе. «Меня переполняли гордость и радость», — вспоминал он. И Андрей Кончаловский позже рассказывал об этом эпизоде: вид свернувшегося в клубок младшего брата с замёрзшими на глазах слезами стал для него доказательством беззаветной преданности Никиты.
В этом, пожалуй, ключ к их отношениям. Никита боготворил старшего. Андрей тоже любил младшего — но по-своему, снисходительно. И эта динамика сохранилась на всю жизнь.
Ремень, зимняя трасса и тень отца
Сергей Михалков был не только автором гимна и влиятельным литератором, но и отцом с очень жёсткими правилами. По воспоминаниям Никиты, однажды в ответ на чтение отцовских стихов мальчик заявил: «Ты пишешь ерунду». Реакция оказалась радикальной: отец высадил 10-летнего сына посреди зимней трассы в 27 километрах от дачи на Николиной Горе и заставил идти домой пешком.
Неудивительно, что сыновья по-разному искали выход из-под этой тени. Андрей в своё время сменил фамилию отца на материнскую. Он объяснял это не только желанием творческой самобытности, но и длительным личным конфликтом с Сергеем Михалковым — а также нежеланием ассоциироваться с советской номенклатурной фамилией перед работой на Западе и соперничать с братом на одной киностудии.
У Никиты был свой путь. В Театральном училище имени Щукина его отчислили — за систематическое нарушение запрета на съёмки в кино, после ролей в фильмах «Я шагаю по Москве» и «Перекличка». После этого он перешёл на второй курс режиссёрского факультета ВГИКа к Михаилу Ромму.
Но и отчисленным «изгоем» он себя не считал. По его собственным рассказам, по вечерам он тайно залезал в здание училища через окно, чтобы репетировать спектакль по пьесе «12 разгневанных мужчин». В итоге педагоги допустили эту работу как дипломный спектакль курса.
Никите Михалкову сегодня 80. Андрею Кончаловскому — 88. Оба — живые классики, оба прошли через славу, скандалы, взлёты и падения. Но корни их характеров остались там, на Николиной Горе: в доме, где пахло пирогами и «кончаловкой», где Рихтер играл по ночам так громко, что не давал спать, где няня-испанка Хуанита плакала о далёкой родине, а толстый мальчик врал, что он сирота, лишь бы его перестали бить.
Оба брата до сих пор вспоминают то время с нежностью — несмотря на драки, холод у телефонной будки, обиды и ремень за легенду о сиротстве. «Дворянское гнездо» с фамилией, которую знает вся страна, оказалось не таким уж безоблачным.
ДЗЕН
Телеграм