Глубокой ночью тишину дачного поселка разорвал оглушительный грохот. В ворота профессора Константина Зубова стучали с такой неистовостью, что казалось, петли вот-вот не выдержат. Перепуганные обитатели окрестных домов выглядывали из окон, а кто-то даже осмелился выйти с ружьем — послевоенное время не отличалось спокойствием. У калитки же бушевал студент театрального училища.
Когда наконец сонный профессор отворил дверь, перед ним на коленях стоял огромный парень. Он безудержно рыдал, бил себя в грудь и выкрикивал: «Константин Александрович, отец мой родненький, прости! Прости меня дурака!» Причина этого ночного штурма оказалась до смешного ничтожной — на экзамене по актерскому мастерству ему поставили четверку вместо заветной пятерки. Но для Павла Луспекаева полутонов не существовало. Чтобы доказать свою безграничную преданность учителю, он схватил пригоршню чернозема и запихнул ее в рот, провозглашая:
«Да я хоть что сделаю, чтобы ты мною гордился! Я за тебя землю есть стану!»
Смешение кровей и фронтовое крещение
Сам Павел Луспекаев часто находил объяснение своему буйному нраву в собственной генетике.
«Я почему такой? Смешение кровей!»
— любил он повторять.
Его отец был нахичеванским армянином, мясником с тяжелой рукой, а мать — гордой донской казачкой. От одного ему досталась склонность к широким, порой разрушительным загулам, от другой — прямота, граничащая с грубостью.
В пятнадцать лет будущий актер уже оказался на фронте, в партизанском отряде. Именно там, в лесах сорок третьего года, был запущен тот часовой механизм, который спустя годы разорвет его жизнь на части. Во время одной из разведывательных операций юный Луспекаев провел в снегу четыре часа, не шелохнувшись. Он получил сильное обморожение ног, но тогда, в горячке молодости, не придал этому никакого значения — главное, что выжил.
Он вообще считал себя невероятным везунчиком. И было за что: в шестнадцать лет он получил разрывную пулю в руку. В саратовском госпитале хирург уже приготовил пилу — ампутация казалась единственным выходом. Но парень очнулся от наркоза в самый неподходящий момент и не позволил врачу прикоснуться к руке, пока тот не поклялся попытаться ее спасти. Рана зажила почти бесследно.
«Ну и счастливчик ты, парень!»
— воскликнул тогда врач.
Павел уверовал в это. Он верил в свою удачу, когда получал значимые роли в театральных постановках, когда ввязывался в драки и выходил из них победителем, когда любил.
Американские горки любви
Отношения Павла Луспекаева с женщинами напоминали стремительный спуск с американских горок. В театральном училище его сердце замерло, когда он увидел Инессу Кириллову. Она была полной его противоположностью: высокая, строгая, с длинной косой, напоминающая гимназистку из минувшего века. Луспекаев, считавший себя диким и неотесанным, смотрел на нее как на икону, называя «Ангелом, чистым ангелом».
Они поженились, и, казалось, вот оно — вечное счастье. Но всего через месяц после свадьбы молодой муж бесследно исчез. Его не было дома целую неделю. Вернулся он помятый, виноватый — выяснилось, что загулял с какой-то случайной девицей из Ростова. Ему, человеку крайностей, пресная идиллия была чужда, его неудержимо тянуло к чему-то развязному, «развеселому», как он сам выражался. Луспекаев валялся у Инны в ногах, клялся, что не может без нее жить. И она, как и прежде, простила его. Как прощала потом еще десятки раз.
Инна стала его верным ангелом-хранителем, но ради семьи ей пришлось пожертвовать многим. Ей прочили блестящую актерскую карьеру, но она полностью растворилась в муже. В Ленинграде, в Большом драматическом театре, куда их обоих пригласили, она со временем перешла в категорию «баб у воды» — так жестоко в театральных кругах называли массовку. Позже Инна и вовсе оказалась в пошивочном цехе. А Павел, рыдая пьяными слезами на плече у друзей, повторял:
«Инка моя — святая! А я подлец! Жизнь ей испортил!»
Но чувство вины не мешало ему влюбляться вновь. В Тбилиси он тенью следовал за белоснежной красавицей Аллой Ларионовой, которая тогда его совершенно не замечала. Зато годы спустя, уже в Ленинграде, он взял реванш. Узнав, что Ларионова в городе, он пришел к ней в гостиницу «Европейская» и не покидал ее номера три дня.
«Я по сто раз перецеловал каждый пальчик на ее ногах»,
— хвастался он потом приятелям.
А дома его верная жена сходила с ума от тревоги, даже не представляя, где и с кем пропадает ее муж.
Невыносимая боль и борьба с зависимостью
К тридцати годам удача, в которую Луспекаев так истово верил, начала ему изменять. Старое обморожение дало о себе знать страшным диагнозом — атеросклероз сосудов, или, как говорили врачи, «газовая гангрена». Кровообращение в ногах полностью прекратилось. Вердикт был однозначным: ампутация обеих ног.
«Друг, да нельзя мне этого! Кому к черту нужен безногий актер? Нет, лучше уж помереть!»
— отчаянно говорил он врачу.
Сначала ампутировали пальцы на одной ноге. Затем на другой. Потом — часть стопы. Боли были настолько невыносимыми, что сознание мутилось. Луспекаеву выписали пантопон — мощный анальгетик. Целый год жизни актера прошел в полубреду.
Дневники того времени читать страшно.
«Мне противно что-то писать, в течение суток уколол 16 кубиков. Я погряз в этом и хочу, чтобы быстрее наступил конец»,
— выводил Павел Луспекаев дрожащей рукой.
Он пил, и пил крепко, не собираясь бросать, а вот с этим проклятым пантопоном, вызывающим зависимость, решил бороться.
То, что он сделал дальше, врачи называли невозможным. Он решил слезть с препарата. Сам.
«Муки адовы я прошел… Терплю! Вымотало страшно, ничего не ем — ослаб, ужасно устал»,
— фиксировал он свою борьбу в дневнике.
И он победил. Когда министр культуры Фурцева, узнав о беде артиста, выписала ему дефицитные лекарства и протезы из-за границы, Луспекаев принял только протезы: «Лучше уж боль терпеть, чем страдать от этих ваших губящих лекарств».
Гений на протезах
Даже на протезах, испытывая постоянную боль, Павел Луспекаев оставался стихийным бедствием. В БДТ ходили легенды о его невероятных выходках. Друг и сосед по лестничной клетке Олег Басилашвили как-то попытался наставить Павла на путь истинный, уговаривая бросить пить. Луспекаев покивал, согласился, а вечером они столкнулись в ресторане. Павел был уже сильно навеселе. На укоризненный взгляд друга он отреагировал мгновенно — схватил со стола нож и метнул в Басилашвили. К счастью, промахнулся, лезвие ударилось об стену. Утром следующего дня он стоял на коленях, вымаливая у друга прощение.
Его невозможно было «спрятать» или заставить вести себя тише. На гастролях в ГДР администраторы умоляли его:
«Паша, сядь в уголок и молчи, чтобы тебя никто не заметил». Предложение для человека его фактуры и темперамента звучало абсурдно. В немецком ресторане, одетый в светлый костюм, он встал и громко произнес тост за красивый город Берлин. А закончил неожиданно: «Моя бы воля… вывел бы вас в чисто поле — и из пулемета!».
«Ну не могу я слышать их речь! С самого сорок третьего не могу!»
— оправдывался он потом. И это ему тоже простили. Потому что на сцене он был гениален.
Роль, ставшая судьбой
Но главной ролью Павла Луспекаева стала не театральная работа. Когда Владимир Мотыль задумал «Белое солнце пустыни», он знал, что Верещагина должен играть Луспекаев. Режиссера отговаривали: «Напьется, сорвет съемки, покалечит кого-нибудь». К тому же актер к тому времени был уже без обеих ступней.
Съемки стали для него ежедневным подвигом, хотя сам он терпеть не мог этого пафосного слова. От гостиницы до площадки в пустыне транспорт не ходил — колеса вязли. И Павел Луспекаев, опираясь на жену Инну и толстую палку, каждый день брел по зыбучим пескам под палящим солнцем.
Эту палку с затейливым узором вырезал для него местный умелец. Луспекаев вцепился в нее как в последний якорь:
«Это особенная палка! В ней — вся моя удача! Чувствую, если потеряю, ей-богу помру!»
На съемках он, конечно, оставался верен себе. В махачкалинской пивной сцепился с местными жителями, получил ножом по лицу. Грим не помогал скрыть рану. Мотылю пришлось на ходу переписывать сценарий: теперь бандит стрелял, и осколок разбитого стекла рассекал Верещагину бровь. Так реальная травма актера стала частью фильма.
Даже здесь, едва стоя на ногах, он умудрился завести роман. Вся группа знала, что Луспекаев неравнодушен к Татьяне Ткач, игравшей старшую жену в гареме. До съемок он даже ставил режиссеру условие: буду сниматься только с ней. И это при том, что верная Инна была рядом, помогала надевать протезы, терпела его капризы. Доходило до абсурда: жена стучалась в номер к сопернице и рыдая взахлеб говорила: «Павел объявил голодовку, сказал, что будет есть только из рук Тани».
Чтобы хоть как-то унять боль в ногах после смены, Луспекаев уходил на берег Каспия. Опускал ноги в воду и сидел так часами. Иногда привязывал к культям металлические пластины-плавники и уплывал далеко в море, пугая коллег.
«Паша, а если утонешь?» — кричали ему с берега. «Если утону — вспоминайте», — отвечал он.
Несбывшаяся слава и бессмертие
Луспекаев с нетерпением ждал премьеры «Белого солнца пустыни». Смотрел черновой монтаж и радовался, как ребенок, толкая локтем соседа:
«Смотри, какой у меня тут взгляд! Узнают! Все меня узнают!»
Он летел по улице после просмотра, почти не опираясь на свою знаменитую палку.
Слава действительно обрушилась на него, но он ее почти не застал. В апреле 1970 года, всего через месяц после выхода фильма, Луспекаев находился в Москве, на съемках картины «Вся королевская рать». Ему было скучно. 17 апреля он позвонил Михаилу Козакову из гостиницы «Минск». Жаловался на неуютный номер «модерн», где он постоянно обо что-то ударялся. Голос был бодрый, обычный Пашин голос.
«Друзей из Еревана встретил. Потом расскажу. Скучно в номере сидеть! Сейчас Танюшке Лавровой позвоню, попрошу кефиру принести. А потом с Женькой Весником погулять сходим»,
— говорил он в трубку.
Через два часа на съемочную площадку принесли весть: Луспекаева не стало. Разрыв сердечной аорты. Ушел из жизни мгновенно. Незадолго до этого, гуляя по Невскому с другом Евгением Весником, он забыл на скамейке свою любимую палку — ту самую, из «Белого солнца». Спохватился, вернулся, но ее уже не было. В такси он буквально заплакал:
«Всё… Не жить мне теперь…»
Как в воду глядел.
Фильм «Белое солнце пустыни», который сначала посчитали провальным и выпустили в прокат только благодаря Брежневу, был признан шедевром не сразу. Луспекаев не увидел, как Верещагин стал народным героем, как фразы «Я мзду не беру, мне за державу обидно» ушли в фольклор.
После трагедии с экипажем «Союз-11» в 1971 году космонавты перед каждым полетом стали смотреть «Белое солнце пустыни». Это стало железной традицией, талисманом на удачу. И каждый раз, когда ракета отрывается от земли, где-то на экране таможенник Верещагин снова заводит баркас, даря надежду тем, кто уходит в неизвестность. Видимо, своей удачи у этого невозможного человека было так много, что ее хватило не только на одну жизнь, но и на поколения вперед.
Его имя навсегда вписано в историю советского кинематографа, а образ Верещагина продолжает вдохновлять и дарить надежду. Несмотря на все испытания, Павел Луспекаев оставил после себя не только яркие роли, но и легенду о невероятной силе духа и непоколебимой вере в себя.
Что вы думаете о судьбе Павла Луспекаева — справедливо ли сложилась его жизнь?
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм