Смертельная партия: как Булгаков проиграл при жизни, но выиграл в вечности

Прокуренный зал клуба работников искусств в Старопименовском переулке. Желтоватый свет ламп пробивается сквозь слои табачного дыма. Двое мужчин, словно с разных планет, застыли у бильярдного стола. Громадный, с хищным прищуром Владимир Маяковский с силой посылает шар — удар звучит выстрелом. Напротив него — подтянутый, застегнутый на все пуговицы, с каменным лицом Михаил Булгаков. Вокруг столпились зрители. Они ждут драки: эти двое на дух не переносят друг друга. В советской прессе Маяковский требует отправить автора «Дней Турбиных» на свалку истории. Булгаков отвечает меткими уколами.

Булгаков хладнокровно прицеливается, цедит: «От двух бортов в середину». Удар — промах. Маяковский довольно усмехается, перекатывая папиросу в уголке рта, и широким шагом обходит стол: «Бывает… Вот разбогатеете окончательно на своих «тетях Манях» да «дядях Ванях», отгрохаете себе загородный дом, поставите огромный собственный бильярд. Непременно навещу и потренирую». Шпилька в адрес старорежимного чеховского репертуара МХАТа брошена метко. А в стороне жена Булгакова, сжав кулаки, буквально испепеляет Маяковского взглядом.

Булгаков распрямляется — ни один мускул не дрогнет. Он мягко парирует: «Благодарствую. Но какой уж там дом. Загородный дом с собственным бильярдом выстроит на наших с вами костях ваш же Присыпкин». Укол под ребро — прямо в недавнюю пьесу «Клоп» с её наглым мещанином. Маяковский вплотную подходит, смотрит в упор. Зрители вжимают головы в плечи. И вдруг поэт кивает: «Абсолютно с вами согласен».

Травля и нищета

Но стоило Булгакову выйти в промозглую московскую слякоть и вернуться в квартиру на Большой Пироговской, как маска высокомерного барина спадала. На массивном столе лежал альбом. Михаил Афанасьевич брал ножницы и с дотошностью вырезал из свежих газет рецензии — одну за другой. Критики упражнялись в словесной грязи: «Ударим по булгаковщине!», «Мусор из белогвардейской помойки!». Он аккуратно мазал клеем и лепил вырезки на страницы. К весне 1930 года в альбоме собралась 301 статья. Хвалебных — ровно три. Остальные 298 представляли собой огромную уголовную статью, по которой автору светил как минимум Соловецкий лагерь.

В 1929 году Главрепертком перешёл от слов к делу: с афиш слетели все булгаковские постановки. Во МХАТе запретили «Дни Турбиных», у вахтанговцев отняли «Зойкину квартиру», в Камерном театре — «Багровый остров». Вчерашние приятели, ещё недавно уплетавшие расстегаи за его столом, переходили на другую сторону улицы. Дружить с «классовым врагом» стало опасно. В дом пришла нищета. Вторая жена писателя, Любовь Белозерская, тайком носила в ломбард последние ценные вещи. Булгаков задыхался без театра: плохо спал, мучился неврастенией, дёргался от любого звука.

Письмо и звонок, решивший всё

От безысходности он садится за машинку и выстукивает письмо Правительству СССР. Текст беспрецедентный по наглости: Булгаков доказывал, что его уничтожили, и требовал — либо отпустите за границу, либо дайте работу во МХАТе, хоть помощником режиссёра, иначе голодная смерть. Письмо ушло, ответа не было. Наступило 18 апреля 1930 года. В Москве только что похоронили застрелившегося Маяковского. Булгаков лежит на диване, глядя в потолок. Внезапно телефонный звонок. Женский голос: «С вами будет говорить товарищ Сталин».

Булгаков решил, что это злой розыгрыш, хотел бросить трубку. Но из динамика донёсся голос с грузинским акцентом: «Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь». Дыхание перехватило. Голос неспешно продолжил: «А может быть, правда — вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?» Судьба писателя балансировала на лезвии бритвы. Булгаков ответил, стараясь, чтобы голос не дрожал: «Я очень много думал в последнее время, может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может». В трубке одобрительно хмыкнули и согласились. Разговор длился минуты три, но когда пошли гудки, Булгаков был мокрым от пота.

Золотая клетка МХАТа

На следующий день двери Художественного театра распахнулись. Режиссёр чуть ли не кланялся, зачисляя его на должность режиссёра-ассистента. Вчерашний изгой получил бронь от репрессий и работу. Казалось, жизнь наладилась — жалованье хорошее, колбаса в пайке. Но на деле МХАТ перемалывал писателя. Должность ассистента требовала безропотного подчинения, а подчиняться Михаил Афанасьевич не умел. Он принёс свою выстраданную пьесу «Кабала святош» о Мольере, который вынужден пресмыкаться перед королём. Аллюзия на Булгакова и Сталина читалась с первой реплики.

За постановку взялся сам Станиславский. Он требовал от актёров вживаться в образ по своей «Системе», останавливал репетиции, добивался переписывания финала, чтобы сделать Мольера безупречным героем. Булгаков сидел рядом и багровел от злости — его тексты не терпели отсебятины. Репетиции превратились в войну двух упрямых титанов. Пьесу мурыжили почти четыре года. Когда в феврале 1936-го премьера состоялась, успех превзошёл ожидания — публика едва не вынесла двери театра. Семь вечеров подряд зал ревел от восторга. А на восьмой день вышла передовица «Правды» «Внешний блеск и фальшивое содержание». Автора втаптывали в грязь. Через час спектакль сняли с репертуара. Булгаков сжал зубы, написал заявление и навсегда покинул МХАТ.

Тайный роман и слепота

Днём он сочинял либретто для Большого театра, зарабатывая на хлеб. А по ночам в новой квартире в Нащокинском переулке с третьей женой Еленой Сергеевной начиналась тайная жизнь. Она варила крепкий кофе, зажигала лампу под зелёным абажуром и брала карандаш. Булгаков мерил шагами комнату и диктовал: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…» На столе громоздились исписанные листы — когда-то в приступе отчаяния он бросил в печку первую редакцию романа о дьяволе. Теперь восстанавливал по памяти, выстраивая изощрённую месть гонителям. Он понимал: при советской власти этот роман не напечатают никогда. Но остановиться не мог.

Расплата пришла осенью 1939 года. У Булгакова начал развиваться нефросклероз — наследственная болезнь, от которой умер его отец. Зрение стремительно падало, он надел тёмные очки, а вскоре и вовсе ослеп. Слепой писатель, исхудавший до скелета, лежал, но упорно правил свой главный текст. Елена Сергеевна сидела рядом, ловя каждое слово. К марту 1940-го он уже не мог диктовать. Дрожащими пальцами нащупал толстую стопку листов, погладил корешок и сказал: «Чтобы знали… чтобы знали». Взяв с жены клятву, что роман когда-нибудь напечатают, он скончался десятого марта.

Как сложилась судьба врагов Булгакова? Те самые функционеры и критики, строчившие 298 разгромных статей, выжили, получили дачи с бильярдными столами, пили коньяк и катали шары. Они не подозревали, что их имена сгниют в архивах. А их мёртвый, ослепший, проигравший по всем статьям оппонент уже давно хладнокровно ударил от двух бортов в середину и забрал всю партию. Потому что его помнят до сих пор.

 

Оставить комментарий