Середина двадцатых годов прошлого века. Литейный проспект оглашали звуки шагов Михаила Зощенко, рядом с которым поспешал благополучный критик. Успешный литератор, как это часто бывает, не упускал случая поучить знаменитого автора жизни, выражая недовольство его «омерзительным бытом» на страницах произведений. «Товарищ, где вы видели такой омерзительный быт? Ради развлекательности вы забываете о правдоподобии», — вопрошал он с высоты своего морального превосходства, но договорить ему не удалось.
Прямо из форточки четвёртого этажа к их ногам с мокрым шлепком упала ощипанная, тощая и, что самое главное, обезглавленная курица. Следом в окне показалось безумное лицо, и на весь проспект раздался истошный крик: «Не трожьте мою куру! Моя!». Пока Зощенко пытался уберечь странную добычу, из подворотни выскочил хозяин, молниеносно схватил птицу и без единого слова благодарности умчался прочь. Но на этом абсурд не завершился.
Тут же налетел другой прохожий, который с пеной у рта доказывал, что именно он — истинный владелец курицы, а Михаил Зощенко — не кто иной, как вор. «Ага! С дружком куру мою стащили!» — гремел он на всю улицу. Едва отбившись от скандалиста, писатель обернулся к онемевшему критику, в глазах которого застыло изумление. «Теперь, я думаю, вы сами увидели, что “омерзительный быт” – это чистая правда», — произнёс Зощенко, подведя итог этой невероятной сцене.
Нелепости и абсурд преследовали его, словно магнит притягивает железо. Однажды женщина-электрик, пришедшая починить пробки в его доме, потребовала паспорт, отказываясь верить своим глазам: «Вы не можете быть Зощенко. Зощенко – знаменитый писатель, и вообще он умер». А ленинградский кондуктор, объявляя остановку «Улица зодчего Росси», раз за разом оговаривался, выкрикивая на весь вагон: «Улица Зощенко Росси!». Вся страна была убеждена, что знает его лично, а по городам гастролировали сотни самозванцев. Один из таких лже-Зощенко промышлял брачными аферами, оставляя настоящему автору гневные письма от обманутых провинциальных невест.
Однако настоящего Зощенко в толпе узнавали редко. Его походка выдавала человека, глубоко обиженного жизнью, а в глазах не светилось ни капли радости. Иногда он пропадал из дома на недели, и друзья находили его в чужих мансардах — небритого, грязного, устремившего взгляд в одну точку. К 1936 году это состояние достигло критической отметки. Он почти перестал есть, стремительно худел, и любой звук, от гудка автомобиля до капающего крана, лишал его сна.
В отчаянии писатель обратился за помощью к известному психиатру. Доктор внимательно осмотрел мрачного, истощённого пациента и вынес вердикт, который стал вершиной тогдашней медицины: «Вам, батенька, надо просто развеяться. Читайте перед сном юмористические рассказы. Возьмите томик Зощенко, вот у кого надо учиться радости жизни!». Пациент лишь грустно посмотрел на врача и, глубоко вздохнув, произнёс: «Доктор, я и есть Зощенко…».
Эхо войны: Неизлечимая рана
Причина, по которой «весельчак» Зощенко годами не мог улыбаться, имела чёткую и трагическую дату — 20 июля 1916 года. В тот роковой день прапорщик Михаил Зощенко, командуя своими солдатами, внезапно оказался в эпицентре газовой атаки. Он успел выкрикнуть приказ: «Газы! Всем надеть маски!», но сам натянул противогаз последним. Этого мгновенного промедления хватило, чтобы яд безжалостно наполнил его лёгкие.
Путь до лазарета навсегда врезался в его память. Дорога была усеяна не только человеческими телами, но и сотнями безжизненных воробьиных тушек, падавших с неба. Добравшись до своих, обессиленный Михаил попросил у медсестры спирта, выпил его и тут же потерял сознание. Когда он очнулся, доктор, внимательно взглянув ему в глаза, вынес приговор: «С вашим сердцем теперь нельзя пить ни капли!». «Но, доктор, у меня никогда не болело сердце!» — изумился Зощенко. Врач ответил, что теперь оно будет болеть всегда.
Домой, в Петроград, он вернулся инвалидом первой категории. Его лёгкие были обожжены, а сердце сбивалось с ритма, выдавая внеочередные удары. От предка-итальянца, архитектора, работавшего ещё при Екатерине Великой, ему достались необычная оливковая кожа и миндалевидные карие глаза, которые лишь подчёркивали его аристократическую внешность.
От офицера до сапожника: Поиски себя
Этот красивый, но искалеченный войной офицер с изящными манерами оказался в совершенно чужой стране, где его прошлое не имело никакой ценности. Империя рухнула, отец, художник-мозаичист, давно ушёл из жизни, оставив семью без средств, а о славном военном прошлом можно было лишь мечтать. Чтобы выжить и не сойти с ума в новой реальности, Зощенко погрузился в бесконечный труд.
За несколько лет он сменил множество профессий: был комендантом почты, секретарём суда, инструктором по кролиководству и куроводству, даже милиционером в уголовном розыске. Но дольше всего он проработал сапожником. Зощенко сидел на низенькой табуретке в подвале, напротив величественной Академии художеств. На коленях у него лежал чей-то грязный, стоптанный сапог, а в руках был рашпиль. Это занятие, как ни странно, приносило ему удовольствие.
Пока руки были заняты грубой работой, уши жадно ловили обрывки чужих разговоров. В мастерской он слышал дивные словечки, ругань, прибаутки — тот самый «сочный» язык, из которого впоследствии вырастет его всенародная слава. В 1919 году он пришёл в студию «Всемирная литература», где писатели, согреваясь у камина, топили его эсеровскими листовками и пили мутный кипяток, который гордо именовали кофе.
Зощенко наблюдал за мэтрами — Гумилёвым, Чуковским, Замятиным. Он не походил на пролетарского писателя, но именно там, в этой студии, он окончательно спрятал офицера глубоко внутри себя. А вместо блестящего военного появился рассказчик — простоватый, грубоватый, не очень умный, но невероятно живой и наблюдательный.
Роковой красавец и его Вера: Любовь и быт
В той, другой, дореволюционной жизни, где ещё не было ни студии «Всемирной литературы», ни сапожной мастерской, ни отравленных лёгких, у него была совершенно иная судьба. Жизнь рокового красавца, способного одним взглядом покорить женское сердце. Летом 1916 года, приехав в короткий отпуск с фронта, Зощенко познакомился с Верой Кербиц-Кербицкой. Она была тоненькой, изящной девушкой с каштановыми кудрями, но уже несвободной, успевшей выйти замуж за бравого военного Виталия Мартануса.
Однако устоять перед обаянием Зощенко было невозможно. Он щеголял в форме с белым башлыком, который идеально оттенял его смуглую, «оливковую» кожу, а в глазах таилась томная поволока, от которой дамы теряли волю. Их отношения начались во время обычной лодочной прогулки. В компании друзей, под смех и плеск вёсел, Вера игриво поинтересовалась, что же ему подарить на день рождения. Он, не раздумывая ни секунды, ответил: «Себя».
И она подарила. Развелась с мужем, вернула девичью фамилию и стала ждать своего героя с фронта. Герой вернулся, но уже не тем блестящим офицером, в которого она влюбилась, а уставшим, больным человеком. В 1920 году Зощенко, толкая ручную тележку, двигался по пасмурному Петрограду. В тележке громоздились ножки письменного стола, свёрнутый в трубку ковёр и прочий мелкий скарб. Писатель вёз своё небогатое имущество к Вере на Петроградскую сторону.
В своём дневнике он описывал это событие без малейшей романтики, словно составлял милицейский протокол:
В моей жизни перемена. Одна женщина, которая меня любила, сказала мне: “Переезжайте ко мне”. Я пошел в загс с этой женщиной. Теперь она моя жена.
Семейные драмы и гостевой брак
Зощенко надеялся на спокойное семейное счастье, но как только к молодому писателю пришёл успех, а вместе с ним и первые серьёзные гонорары, его супруга, Вера Владимировна, словно сорвалась с цепи. Выросшая в семье полковника царской армии, она истосковалась по красивой жизни и, как только появилась возможность, принялась скупать антиквариат. В квартире появилась огромная кровать в стиле Людовика XIV, тяжёлые портьеры, фарфоровые пастушки, статуэтки и картины в золочёных рамах. Венцом этой коллекции стала огромная кадка с пальмой.
Зощенко с ужасом наблюдал, как его жилище превращается в декорацию к его же собственным сатирическим рассказам. Он, беспощадно высмеивающий мещанство, золотых канареек и слоников на комоде, оказался заперт в музее пошлости. Однажды к нему в гости заглянул приятель-литератор. Увидев обстановку, он рассмеялся и воскликнул: «Пальма! Миша, смотри, ведь это всё прямо как в твоих рассказах! Ты про себя небось пишешь?». Зощенко покраснел от стыда и готов был провалиться под землю.
Писателя стало раздражать абсолютно всё: обилие вещей, запахи кухни, даже сам вид жены. Он каждый день ссорился с Верой, крича во весь голос: «Я делаюсь больным после общения с тобой! Ты невыносима!». В ответ на её попытки «наладить быт» он, тридцатилетний мужчина, бросал ей, своей ровеснице: «Ты надоела мне, старая баба!». «Старой бабе» на тот момент не было и тридцати. Она молча глотала обиду, но однажды окончательно устала от этих бесконечных ссор и указала ему на дверь.
Впрочем, далеко уходить Зощенко не собирался. Он перебрался в «Дом искусств» (ДИСК) — знаменитое общежитие для писателей, расположенное в бывшем дворце купцов Елисеевых на углу Мойки и Невского. Там, в крохотной комнатушке, где раньше жила прислуга Елисеевых, он чувствовал себя гораздо лучше, чем в созданном его женой «уютном гнёздышке».
Отношения Михаила и Веры превратились в странный гостевой брак. Зощенко приходил к жене каждый день, но вовсе не ради романтики. Он вёл себя как постоялец: приносил грязное бельё в стирку, отдавал рукописи, которые Вера покорно перепечатывала на старом «Ундервуде», требовал его накормить. На её вопрос «Зачем ты приходишь, если я тебе так противна?», он невозмутимо отвечал, что, во-первых, ему нужен нормальный обед, а во-вторых, чистое бельё.
Единственной ниточкой, удерживающей их брак, оставался сын Валерий, появившийся на свет в 1921 году. Зощенко любил сына, но это была странная, отстранённая любовь. Он мог часами наблюдать за ребёнком со стороны, но при этом почти не подходил к нему. Возможно, он боялся, ведь по его вине с малышом однажды случилась беда. Зощенко, как всегда дымя папиросой, умилённо склонился над колыбелькой. Длинный столбик пепла сорвался и упал на нежную кожу младенца. Ребёнок закричал. На руке остался ожог, который со временем превратился в шрам. Одеяло, на которое скатился уголёк, загорелось, но его быстро потушили. Именно с тех пор Зощенко старался не приближаться к сыну.
Поиски исцеления: От Фрейда до «Учебника счастья»
Сбегая из дома, где жила жена, Зощенко искал лекарство от своей тоски в объятиях других женщин. Друзья называли его увлечения «офицерскими романами» — за их быстроту и изрядную долю цинизма. Он не искал духовной близости или интеллектуальных бесед. Его вкус был специфичен и прост: ему нравились дамы с пышными формами и, желательно, замужние, чтобы избежать лишних обязательств. Однажды на пляже к нему подошла незнакомка и прямо заявила: «Хочу вам отдаться!». Зощенко не смутился, а позже описывал эту интрижку друзьям как встречу с «глупенькой и пустой, но с необыкновенным темпераментом. Замечательной женщиной!». Он вообще не делал тайны из своей двойной жизни, мог запросто прийти в гости к любовнице, познакомиться с её мужем и даже поддерживать с ним приятельские отношения, а потом рассказать об этом жене.
Вера долго терпела его измены, играя роль мудрой супруги, но в конце концов решила отплатить той же монетой. «Око за око», — решила она и вышла на тропу войны. Сначала в доме появился «пролетарский поэт» Василий Князев, который без конца пил и в стельку пьяный объяснялся в любви к чужой жене. Но настоящий удар по самолюбию Зощенко нанёс другой роман Веры — с важным партийным чиновником Николаем Авдашевым. Узнав, что любовника переводят в другой город, Вера отдалась ему «на прощание» прямо в супружеской спальне, в то время как Зощенко сидел за стенкой, в гостиной. Позже Вера Владимировна назовёт этот поступок «самой непоправимой ошибкой в жизни».
Женские объятия не лечили Зощенко от тоски. К сорока годам он совсем ослаб: не мог есть, не мог спать, вздрагивал от каждого шороха. Поняв, что врачи здесь бессильны, он решил спасти себя сам. В руки ему попала книга «Теория неврозов» Фрейда. Писатель ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Он вооружился карандашом и начал методично, словно следователь, разбирать собственное прошлое, выискивая в детстве корни своих страхов и проблем.
Он вспомнил всё: ссоры родителей, слова матери о том, что отец не умеет любить, и он сам никогда этому не научится. Вспоминал он и свои сны. С детства его мучил один и тот же кошмар: он бежит от бурного потока воды, а из-за угла появляется рука нищего с ножом. Зощенко уверил себя, что нашёл разгадку. Ему показалось, что, разложив свои страхи на атомы, он победил их. «Каждое утро я просыпаюсь теперь счастливым, — говорил он друзьям. — День рождения каждый день!». К нему вернулся аппетит, сон и желание жить.
И тут случилась главная ошибка. Зощенко, уверовавший в своё чудесное исцеление, решил, что обязан осчастливить всё человечество. Он захотел стать не просто смешным рассказчиком, а учителем жизни, новым Фрейдом. Он задумал грандиозную научную книгу — «Перед восходом солнца». Это должен был быть учебник счастья, подробная инструкция по избавлению от душевной боли.
Падение и забвение: Цена искренности
Когда началась Великая Отечественная война, Зощенко не взяли на фронт из-за серьёзных проблем с лёгкими и сердцем. Его эвакуировали в Алма-Ату. Улетая из блокадного Ленинграда, он взял с собой самое ценное — двадцать толстых тетрадей с рукописями «Перед восходом солнца». Чтобы уменьшить вес багажа — в самолёт разрешали брать только 12 килограммов — он своими руками оторвал от тетрадей плотные коленкоровые обложки. Он спасал эту книгу как ребёнка, искренне веря, что она важнее всего.
В 1943 году журнал «Октябрь» начал печатать первые главы. Зощенко ждал триумфа, ждал, что читатели скажут ему «спасибо» за рецепт счастья. Но не тут-то было. В разгар страшной войны, когда людям нужна была надежда и мотивация, Зощенко предложил им копание в своих детских травмах и страхах. Критики взвыли. Журнал «Большевик» назвал его «тряпичником», который бродит по помойкам и занимается «психологическим ковыряньем». То, что писатель считал научным прорывом, назвали «галиматьёй, нужной лишь врагам». Вместо того чтобы стать целителем душ, он сам подписал себе приговор. До рокового постановления ЦК оставалось всего ничего.
В августе 1946 года вышло знаменитое постановление ЦК, в котором творчество Зощенко назвали «гнилой безыдейностью» и пошлостью, рассчитанной на дезориентацию молодёжи. Поводом для уничтожения писателя стал, как ни странно, не только «Перед восходом солнца», но и детский рассказ «Приключения обезьяны», который власти вдруг сочли антисоветским пасквилем. Зощенко исключили из Союза писателей. Союз давал продуктовые карточки, которые отобрали не только у Михаила Михайловича, но и у Веры Владимировны, его жены. Издательства расторгли все договоры и потребовали вернуть авансы.
Последние годы: Гордость и одиночество
Зощенко оказался заперт в своей огромной квартире — той самой, над которой когда-то смеялись друзья за купеческий размах. Теперь в гостиной, где раньше на полу лежала шкура белого медведя, был расстелен пыльный войлок. Знаменитый писатель ползал по этому войлоку с огромными портновскими ножницами в руках. Он вырезал обувные стельки. Пригодились навыки, полученные в период работы сапожником, и теперь это забытое ремесло снова стало способом заработать на хлеб. А ещё он получал небольшие деньги за переводы иностранных книг.
Вере Владимировне тоже пришлось вспомнить прошлое. Те самые вазы, статуэтки и картины, которые она скупала в тридцатые годы, теперь спасали им жизнь. Антиквариат превращался в буханки хлеба и бутылки постного масла. Знакомые, завидев Зощенко на улице, переходили на другую сторону, боясь даже поздороваться. Некоторые бывшие друзья присылали записки с просьбой вернуть их фотографии, чтобы не компрометировать себя знакомством с опальным автором.
Зато по утрам в почтовом ящике Зощенко находил конверты с деньгами. Их подбрасывали совершенно незнакомые люди — читатели, которые не поверили газетам. Помогали и самые верные друзья — Каверины, Слонимские. С рук Зощенко денег не брал, с гордостью заявляя:
Я русский офицер, а не подонок. Подачек не беру.
В этот же период ему на помощь пришли и бывшие женщины. Мариэтта Шагинян присылала деньги и пыталась хлопотать за него наверху. Лидия Чалова, с которой Зощенко жил в эвакуации в Алма-Ате, приносила хлебные карточки. А ещё Михаила Михайловича кормила соседка с верхнего этажа, Марина Багратион-Мухранская.
Зощенко находился в тяжелейшем состоянии. От нервного потрясения у него начались спазмы горла, он физически не мог глотать твёрдую пищу. Соседка Марина приносила кастрюльки с супом, закутывала их в подушки, чтобы не остыли, и уходила. Когда Зощенко оставался в квартире один, он брал поварёшку, наливал суп и ел. Это означало, что он проживёт ещё один день. Вера знала об этих визитах. Когда-то она ревновала мужа к блестящим красавицам, но теперь усматривала в его походах «наверх» к Маришке настоящее предательство. Супруги жили как два загнанных зверька в одной клетке, всё больше отдаляясь друг от друга. Зощенко демонстративно поставил у входа в свою комнату маленький умывальник и начал сам стирать своё бельё, чтобы не быть обязанным за это жене.
Вскоре роскошную квартиру пришлось разменять — платить за неё было нечем. Сначала переехали в «трёшку» писательницы Кетлинской, потом разменялись ещё раз, чтобы выделить жильё женившемуся сыну. В итоге Зощенко оказался в крошечной комнате, обставленной лишь железной кроватью и столом. А за стеной, на «женской половине», Вера Владимировна пыталась сохранить остатки своего «Эдема», втиснув туда резную кровать и слоноподобный шкаф.
Прощание под аккомпанемент абсурда
Когда не стало Сталина, литературный клуб вновь приоткрылся для Зощенко, хотя общаться с ним многие, как и прежде, побаивались. Весной 1958 года он появился на публике в последний раз — его пригласили на празднование 90-летия Максима Горького. Те, кто помнил его красивым, смуглым офицером, в ужасе отводили глаза. В президиуме сидел старик с вдавленными висками и жидкими седыми волосами. Взгляд его был пустым. Корней Чуковский, увидев друга, записал в дневнике страшные слова:
Труп. Даже странно, что говорит.
А говорил он плохо. Зощенко начал путать слова. Дома он пугал Веру странными оговорками: вместо «люминал» (снотворное) просил дать ему «линолеум». Вера сжималась от жалости и запрещала близким поправлять его. Она убеждала всех и себя, что Миша просто устал.
Незадолго до ухода Михаилу назначили пенсию. А следом пришла какая-то государственная бумага из сберкассы с требованием подтвердить его нынешние доходы. Зощенко впал в панику. Ему казалось, что это ловушка, что пенсию хотят отобрать, и он снова останется нищим. Знакомый адвокат пытался его успокоить, объяснял, что это формальность, но Зощенко уже никому не верил.
В июле 1958 года он с женой уехал на дачу в Сестрорецк. Сердце на тот момент едва работало. В последние дни к нему вернулась ясность. Он лежал, положив голову на плечо жене, как не делал этого уже десятки лет.
Как странно, Верочка, как странно… Как же нелепо я жил…
— говорил он. Его утешала только одна мысль, сугубо бытовая: «Верочка, теперь я за тебя спокоен. Тебе останется половина моей пенсии». Вера Владимировна, глядя на умирающего мужа, думала о своём. Ей казалось, что вот сейчас, когда он так слаб и так зависим от неё, наконец-то начнётся счастливая жизнь, о которой она мечтала сорок лет. Без измен, без скандалов, полная нежности. Этим надеждам не суждено было сбыться. 22 июля Михаила Зощенко не стало.
Но даже смерть не избавила его от абсурда, который преследовал писателя всю жизнь. Сценарий похорон словно написал он сам в свои лучшие годы. Власти отказали вдове в просьбе похоронить мужа на знаменитых «Литераторских мостках» в Ленинграде, заявив: «Не положено». Зощенко отвезли на обычное кладбище в Сестрорецке.
Во время панихиды к гробу подошёл высокопоставленный партийный функционер и произнёс речь, от которой собравшимся стало не по себе. Желая похвалить покойного, он воскликнул: «Зощенко был патриотом! Другой на его месте изменил бы Родине, а он – не изменил!». Кто-то тут же громко выкрикнул: «Что же получается, товарищ оратор? По-вашему, предательство – это норма, а верность – редкая заслуга?». Началась перепалка. Следующий выступающий попытался сгладить неловкость, но только усугубил её бесконечными словами-паразитами. «Да заткнись ты уже!» — закричал новый голос из толпы.
Этот балаган перекрыл истошный крик вдовы. Вера Владимировна, стоявшая у гроба, вдруг закричала: «Зачитайте же телеграммы! Почему не читают телеграммы от неравнодушных?!». Опять поднялся шум и гам, самые вспыльчивые лезли в драку, гроб чуть не перевернули. Писателя провожали ровно так, как он себе это и представлял.
Что вы думаете о судьбе Михаила Зощенко — справедливо ли сложилась его жизнь? Поделитесь мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм