В старой арбатской коммуналке, в длинном коридоре, однажды раздался телефонный звонок. Из-за приоткрытой двери одной из комнат показалась интеллигентная дама средних лет, музыкантша. Она подошла к стене и взяла трубку.
На другом конце провода послышался негромкий кашель, а затем мужской голос с отчетливым английским акцентом произнес: «Аллло? Будьт-те добры господина Шпаликова». Музыкантша вежливо сообщила, что Геннадия Федоровича сейчас нет дома, но она с готовностью передаст ему любую информацию.
«Оу. Тогда передайт-те господину Шпаликову, чтобы он как можно скорее зашел в шведское посольство, — тщательно выговаривая русские слова, чеканил иностранец. — Королевская академия удостоила его Нобелевской премии по литературе.»
В трубке послышались короткие гудки, а дама так и осталась стоять, прижимая ее к груди. Через пару минут в коридоре собрались все жильцы. Новость разлетелась мгновенно, и каждый поспешил обзвонить своих родственников, чтобы поделиться невероятным известием: по соседству с ними живет настоящий Нобелевский лауреат! Прямо здесь, за стеной!
Соседи гурьбой метнулись к стене у кухни, где висел расчерченный от руки ватман — график уборки. Кто-то решительно схватил толстый красный карандаш и жирными, торжественными линиями перечеркнул свеженаписанную фамилию «Шпаликов». Нобелевским лауреатам, конечно же, не пристало драить коммунальный унитаз. И именно ради этой шутки, ради этого момента всеобщего изумления, Геннадий Шпаликов и затеял весь этот цирк со звонком.
Путь к мечте: от Суворовского до ВГИКа
Умение превращать обыденность в настоящий водевиль Шпаликов оттачивал еще в студенческие годы. На сценарный факультет ВГИКа он поступил с удивительной легкостью, хотя за его плечами были Суворовское училище и училище имени Верховного Совета, где из юношей готовили элитные военные кадры. Выходец из семьи потомственных военных, Геннадий обладал идеальной выправкой и умел лихо щелкать каблуками.
Однако армейская карьера совершенно не привлекала его. Чтобы переключиться на нечто более интересное, он специально сломал себе ногу. Курсанта благополучно комиссовали, и он с головой погрузился в то, что интересовало его с самого детства — писательское дело.
Его талант был настолько очевиден, что за первую же институтскую пьесу «Гражданин Фиолетовой республики» ректор выделил ему денежную премию, чего за всю историю ВГИКа еще не случалось. В институте его буквально обожали. По коридорам носился обаятельный парень с гитарой через плечо, неизменно в полосатой рубашке.
В отличие от своих ровесников, он совершенно не робел перед наставниками. Пока однокурсники жались по стеночкам, стесняясь мэтров, Гена галантно вызывался провожать их до дома, особенно часто — руководителя сценарного курса, живого классика Евгения Габриловича. Вежливый, статный, умеющий поддержать разговор — преподаватели в нем души не чаяли.
Неожиданное предсказание и первый поцелуй
Курсом старше, на том же сценарном факультете, училась милая девушка Наталья Рязанцева. На всеобщую вгиковскую звезду она поначалу даже не обращала внимания. Наташа тогда только приходила в себя после изматывающего студенческого романа, который разваливался на виду у всего института, обрастая сплетнями и неприятными подробностями. К моменту знакомства со Шпаликовым она чувствовала себя глубоко уставшей от амурных дел.
А свело их вместе институтское поручение. Рязанцеву попросили помочь с переписью населения и прикрепили к гостинице «Алтай» на ВДНХ. Работа оказалась невероятно выматывающей. В номерах сидели якуты, ханты, чукчи, манси. С трудом подбирая русские слова, постояльцы упрямо вписывали в графу «национальность»: «Русский». Переубеждать их было бессмысленно. Чтобы отловить всех прикомандированных и заполнить анкеты, Наташе приходилось ночевать прямо в гостинице. Ей выделили номер: три сдвинутые кровати с продавленными панцирными сетками, ни клочка постельного белья, под потолком уныло болталась голая лампочка.
Именно в этот гостиничный мрак однажды вечером ввалился Шпаликов. Он пришел помогать с заполнением анкет. Долго сидели, сортировали бумаги под тусклым светом. И вдруг Гена отложил ручку, посмотрел на измученную девушку, которую толком-то и не знал, и убежденно выдал: «А знаешь, Наташ, мы ведь с тобой поженимся. И будем жить на берегу океана. Купим там дом. У нас будут дети, мальчики. Они будут бегать в полосатых майках, и я научу их ловить рыбу.»
Декорации обшарпанной комнаты никак не располагали к океанским бризам. Наташа тогда только посмеялась, даже не догадываясь, что действительно станет женой Шпаликова.
Вскоре Рязанцева отправилась в Ленинград — играть в волейбол за вгиковскую сборную. Студентов поселили в Дом колхозника у Сенного рынка. Наташу определили в комнату к трем лилипуткам. Мебель там стояла кондовая — высоченные кровати с подзорами. Соседкам было нелегко на них взбираться, и Рязанцева каждый вечер работала «подъемным краном», закидывая лилипуток на перины. По вечерам к дамам приходил кавалер, тоже лилипут, и притаскивал полноразмерный аккордеон. Когда он начинал играть, из-за мехов его не было видно — казалось, здоровенный инструмент растягивается сам по себе.
В этот паноптикум снова внезапно ворвался Шпаликов. Он ехал со вгиковской компанией кататься на лыжах в Карелию, заскочил проведать Наташу и в итоге остался с ней. С порога объявил миниатюрным соседкам, что перед ними — его законная невеста. Вечерами он усаживал Рязанцеву на стул, распускал ей волосы и нежно расчесывал. В то же время он с упоением травил байки лилипуткам и декламировал им Цветаеву.
В один из таких ленинградских дней они пошли гулять, просто бродили по заснеженному городу. Возле Моховой, на маленьком мостике, впервые поцеловались. И тут Шпаликов, парень крепкого военного телосложения, вдруг пошатнулся, обмяк и сполз по перилам прямо в сугроб. Рязанцева опешила: «Ты не целовался что ли никогда?» Он с трудом поднялся и отмахнулся: «Да нет. Что-то плохо стало. Ерунда, сейчас пройдет.» Позже выяснится: у двадцатилетнего парня была стенокардия, которая и спровоцировала этот обморок. Но тогда Гена просто отряхнулся от снега и через час уже чокался с Наташей бокалами в ресторане «Астория», напрочь забыв об инциденте.
Там же, в ресторане, Гена уперся: «Выходи за меня замуж!» Наташа, уязвленная прошлыми отношениями, взяла и согласилась. Она рассудила: «С этим хотя бы будет весело.» Причем честно, в лоб, предупредила жениха, что никаких пылких чувств к нему не испытывает. Надеялась, что он вспылит, будет орать, опрокинет стол. Но Шпаликов лишь пожал плечами: «Ну и ладно. Всё равно потом полюбишь.»
Разухабистая свадьба и первые трудности
Они расписались 29 марта 1959 года. Свадьба вышла под стать их необычному роману. В разгар веселья в квартиру молодоженов вломился Генин дядя — знаменитый генерал Семен Переверткин, заместитель министра внутренних дел страны. Дядя Сеня торжественно вручил молодоженам хрустальную вазу и тут же умчался усмирять внезапное восстание в Лефортово.
Молодую жену затянуло в водоворот шпаликовской родни. Мать Гены, Людмила Никифоровна — властная, яркая сорокадвухлетняя женщина с густыми сросшимися бровями и цыганскими сережками до плеч — умела устраивать праздники. Именно она накрыла длиннющий стол. Нарубила капусту, нарезала селедку, притащила откуда-то ящик водки. На торжество подтягивались соседи. С одной стороны уселся действующий чемпион по тяжелой атлетике, с другой — его жена Лиза, профессионально промышлявшая художественным свистом. Водка лилась рекой. Гости горланили «Калинку-малинку», плясали, а соседка Лиза выдавала заливистые трели. В центре этого карнавала сидела Наташа. Свекровь метко окрестила ее «Царевной Несмеяной». Рязанцева действительно не улыбалась, не пела, зато водку глушила наравне с генералами и тяжеловесами, ничуть не пьянея.
Никто за этими разухабистыми застольями не замечал одной страшной детали. Гена, в отличие от луженых глоток военных родственников, имел совершенно иную душевную организацию. Пить ему было категорически нельзя. Он спивался быстро и незаметно для окружающих.
Жить молодым было негде. Они приткнулись у Наташиных родителей на Краснопрудной. Те взвыли: зять-студент не зарабатывал ни копейки, регулярно приходил подшофе, да еще и таскал за собой толпы гуляк. Парочку в итоге попросили на выход.
Скитания, творчество и горькое расставание
Супруги перебрались на «Маяковку», в коммунальную квартиру, в комнату Гениной сестры. Там они и «погорели» на высокой литературе. Как-то раз к ним после бурной ночи завалился писатель Виктор Некрасов и остался с ночевкой. Утром Наташа, как примерная хозяйка, сбегала в ресторан «Пекин», накупила деликатесов, чтобы накормить мужа и живого классика. Правда, мужчины с тяжелого похмелья на еду смотреть не могли — им требовалось лечение иного рода.
И пока они «лечились» на кухне, в общем коридоре разразилась настоящая катастрофа. На вешалке висела некрасовская куртка — роскошная, вызывающе клетчатая, с маленьким американским флагом на плече, недавно привезенная из Америки. Соседка по коммуналке, носившая гордое звание капитана советской армии, наткнулась на эту вопиюще капиталистическую вещь. В стране бушевала шпиономания. Капитанша сложила два и два: у Шпаликовых прямо сейчас сидит иностранный агент. Она вызвала Наташу и ледяным тоном приказала покинуть квартиру в течение 24 часов. Доводы про то, что это куртка их друга, писателя Некрасова, не сработали.
Пока Рязанцева отчаянно ругалась с капитаном, Некрасов со Шпаликовым мирно сидели за столом, разливали остатки спасительной влаги и увлеченно спорили о роли разночинцев в русской истории. А через сутки молодожены снова оказались на улице.
Вылетев из очередной квартиры, они отчаянно пытались свести концы с концами. Гена свято верил в свою способность заработать. Он даже прибился к полуподпольной конторе, клепавшей рекламные ролики для текстильных фабрик. Писал для них совершенно глупые сценарии и песни вроде «Штапельки, штапельки, не помялись мы ни капельки», получал в кассе полтинник и тут же его спускал. Ни одного снятого ролика по своим сценариям он в глаза не видел.
Потом Шпаликов сорвал солидный куш — мосфильмовский аванс за сценарий фильма «Я шагаю по Москве». Он явился к Наташе абсолютно трезвый, поклялся начать новую жизнь и увез ее в Гагры. Заселились по-царски, в просторный номер, правда, с окном, упирающимся в каменистую скалу. Гуляли на все деньги, пока наличные не испарились. А второй обещанный перевод из Москвы, на который Шпаликов надеялся, не пришел.
Пришлось спасаться смекалкой. На курорт как раз высадился десант молодых консерваторцев из Сухуми. Инструментами они владели превосходно, а вот репертуара на русском для курортников не имели. Шпаликов с Рязанцевой устроились под раскидистым платаном и начали гнать откровенную халтуру, выдавая ее за переводы грузинских народных хитов. Под стук костяшек домино с соседних столиков рождались строки: «Над Гаграми снова дожди-дожди, а нам расставаться с тобой». Музыканты почуяли подвох, но тексты в репертуар взяли и даже отстегнули спасительный двадцатник.
А однажды Шпаликов, бродя мимо Морского вокзала в поисках пропитания, резко затормозил. В кресле уличного чистильщика обуви сидел Сергей Ермолинский — матерый сценарист, только-только вернувшийся из лагерей. «Я Шпаликов! Помните меня?» — бросился к нему Гена. Ермолинский помнил. Тертый лагерный волк просканировал тощую, помятую фигуру молодого коллеги, оценил масштаб его финансового бедствия и забрал их с Наташей к себе в Дом творчества. Там наливали вино, пел под гитару Булат Окуджава, и супруги благополучно дотянули до возвращения в столицу, взяв у классиков в долг по десятке.
По возвращении в Москву все это веселье окончательно скисло. Рязанцева поняла, что вытащить Гену из крутого пике невозможно. Он, как и прежде, регулярно уходил в загул. Возвращаясь, до хрипоты спорил, доказывая, что алкоголизм измеряется исключительно падением работоспособности. А он-то пишет! Строчит в любом состоянии! Шпаликов до жути боялся прослыть пьяницей в собственных глазах и марал бумагу со страстью, словно отмахиваясь исписанными листами от надвигающейся пропасти.
Бракоразводный процесс превратился в диалог двух сумасшедших. Рязанцева рубила с плеча, заявляя, что не любит его, а Шпаликов искренне не понимал, почему. Выйдя на улицу с бумажками о разводе, Шпаликов затянулся сигаретой и сказал: «Развод разводом, но давай хотя бы друзьями останемся.»
Они остались друзьями и часто пересекались. Гена, как водится, сидел на мели и каждую неделю брал в долг у бывшей жены до получки. Он знал, в какие дни она появляется у кассы Всесоюзного управления по охране авторских прав на Лаврушинском переулке.
Гимн поколения, рожденный в отчаянии, и гнев Кремля
В то ветреное, пыльное утро они столкнулись именно там. Шпаликов нервничал. Он сильно опаздывал на «Мосфильм», где его ждал Георгий Данелия, требуя текст заглавной песни для фильма «Я шагаю по Москве». В студии уже сидел собранный оркестр. Композитор Андрей Петров написал мелодию, на которую пока ложилась только одна корявая строчка: «Москва, Москва, люблю тебя как сын».
Гена в телефонных разговорах с Данелией вдохновенно заливал, что текст практически готов, осталась всего-то пара штрихов. На деле он вообще ничего не написал. Времени не оставалось, режиссер готов был убивать, но Шпаликов не торопился на киностудию. Они с Наташей медленно брели по набережной. В лицо летела жесткая московская пыль. Гене невыносимо хотелось есть и еще сильнее хотелось похмелиться.
Он морщился, тер виски, конфузился и вдруг начал бормотать под нос мотив, примеряя слова: «Бывает всё на свете хорошо… в чем дело, сразу не поймешь…» Добавил глупую строку: «Хорошо, когда идет нормальный летний дождь». Рязанцева засмеялась: «Нормальный дождь? Это как?» А дальше Шпаликов от безысходности запел откровенную нелепицу: «Над морем белый парус распущу… под снегом я фиалку отыщу…» Он виновато посмотрел на Рязанцеву, предполагая, что и так сойдет. Наташа забраковала и неуместный парус, и нелепую фиалку, но подбодрила — мол, пиши, как-нибудь выкрутишься.
«В такси допишу!» — рявкнул Шпаликов, махнул рукой проезжающей машине и захлопнул за собой дверцу. Он действительно дописывал текст на коленке, трясясь на заднем сиденье «Волги». И ни один из них тем пыльным днем на набережной не догадывался, что строчки, рожденные в похмельном отчаянии и страхе перед режиссером, назовут визитной карточкой поколения и главным гимном шестидесятых.
Гимны гимнами, а реальность быстро расставила все по местам. «Оттепель», в которую так безоглядно поверило шпаликовское поколение, оказалась с двойным дном. Вскоре Геннадий угодил под тяжелый каток государственной цензуры.
Картину Марлена Хуциева «Застава Ильича», к которой Шпаликов написал сценарий, показательно кромсали. Режиссеру спускали бесконечные списки правок, заставляли переснимать целые куски, вымарывать крамолу из диалогов. Апофеозом этого многомесячного издевательства стала выволочка в Кремле на встрече партийного руководства с интеллигенцией. С высокой трибуны багровый от ярости Никита Хрущев метал громы и молнии в создателей фильма. Вождя не устраивала идейно незрелая молодежь на экране, бродящая по Москве без четкой партийной цели.
В зале вжалась в кресла перепуганная насмерть элита советского кино. И только Шпаликов реагировал на происходящее перпендикулярно здравому смыслу. Он сидел под перекрестным огнем первого лица государства и… улыбался. Эта неуместная улыбка довела Хрущева до белого каления. И тут, когда напряжение достигло пика, Гена вдруг поднялся с места. Вместо того чтобы каяться, посыпать голову пеплом и клясться в верности идеалам коммунизма, он простодушно заявил на весь зал, что не умеет говорить политические речи, но может сказать другое — у него только что родилась дочка Даша. «Поаплодируйте же мне!» — попросил Шпаликов у кремлевского собрания.
Опешившая номенклатура послушно захлопала. Гнев вождя сбился с ритма, Хрущев растерялся и заметно смягчился. Скандал удалось спустить на тормозах, хотя саму картину это не спасло. «Застава Ильича» легла на полку и выползла к зрителю лишь спустя время, искромсанная чужими ножницами, под безликим названием «Мне двадцать лет».
Вторая любовь, несбывшаяся «Долгая счастливая жизнь»
Дочку Дашу, ради которой послушно хлопал Кремль, родила Шпаликову вторая жена — актриса Инна Гулая. После развода с Рязанцевой Гена долго в холостяках не задержался. Инна обладала фантастической, нездешней красотой. Девушка с огромными, глубокими глазами и свечением праведницы уже успела громко заявить о себе. За ее плечами были крепкая работа в «Тучах над Борском» и пронзительная роль в картине Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими». Гулую считали восходящей звездой, хрупким, но мощным талантом.
Со стороны их союз выглядел ослепительно. Они умудрялись жить взахлеб, легко обходясь без денег и бытового комфорта. Шпаликов даже написал специально под Инну сценарий и впервые сам сел в режиссерское кресло. Фильм получил название «Долгая счастливая жизнь». В главных ролях блистали Гулая и Кирилл Лавров.
Название ленты обернулось изощренной насмешкой судьбы. Картина с треском провалилась, зритель ее не понял, критика проигнорировала. Этот режиссерский дебют стал для Шпаликова первым и последним. А в семье запустился механизм стремительного распада.
Бессонные ночи над детской кроваткой наложились на стену профессиональной невостребованности. Инну перестали утверждать на роли. Она рвалась играть Офелию в козинцевском «Гамлете», метила на сложнейшую роль Сонечки Мармеладовой в «Преступлении и наказании», но режиссеры раз за разом отказывали. Гену тоже постепенно выдавливали из кинематографа. Новые сценарии оставались лежать в столе, стихи не публиковали.
Спасение супруги начали искать в самом древнем и разрушительном средстве. Застолья, которые на заре их романа были частью яркой актерской жизни, съежились до размеров тесной кухни и превратились в тяжелые попойки на двоих. Отсутствие денег, обида на коллег и алкоголь давали ядерную реакцию. Начались бесконечные, изматывающие скандалы. Шпаликов, спасаясь от этого кошмара, в итоге собрал вещи и хлопнул дверью, оставив позади иллюзию о долгой и счастливой жизни.
Очарованный странник: последний путь
Столица, гимн которой распевала вся страна, отвернулась от своего очарованного пешехода. Гена шагнул в настоящее бродяжничество, превратившись в московского призрака. Ночевал где придется — на жестких досках парковых скамеек, на ледяных подоконниках в подъездах. Днем грелся на почтамтах и телеграфах. Там было натоплено, а к деревянным стойкам крепились бесплатные авторучки. Шпаликов исписывал новыми стихами телеграфные бланки неровным почерком и тут же их терял.
Организм, изношенный скитаниями и водкой, совсем ослаб. Коллеги по старой памяти пытались его спасти. Никита Михалков пару раз выбивал через Союз кинематографистов места в элитных закрытых лечебницах. Гена отлеживался, набирался сил и неизменно сбегал обратно на улицу.
В последний раз они с Рязанцевой созвонились по нелепому финансовому поводу. Гена сам назначил встречу у знакомой кассы ВУОАПа — клялся вернуть какой-то старый долг. И не пришел. Набрал номер чуть позже, и грустным голосом произнес, что им ни к чему встречаться, а деньги он обязательно вышлет.
Он давно вывел для себя идеальную формулу ухода. Любил повторять, что настоящему поэту незачем коптить небо дольше тридцати семи лет. Ровно столько отмерили себе Пушкин и Маяковский. Шпаликов пунктуально уложился в этот график. 1 ноября 1974 года в Доме творчества в Переделкине он соорудил петлю из собственного шарфа. На его сберкнижке сиротливо лежали два рубля. Вместо завещания остались строчки: «Завещаю вам только дочку — больше нечего завещать…» Хоронили его огромной толпой, распевая над столами его же песни и декламируя его стихи.
Инна Гулая так и не оправилась после развода: тяжелые нервные срывы, психиатрические клиники, сломанная карьера и смертельная доза таблеток в пятьдесят лет. Дочь Даша, дитя любви с бездонными грустными глазами, мелькнула на экране в паре ролей и растворилась в мрачных слухах, повторив печальный путь матери — тоже лечилась в психиатрических клиниках.
А тогда, ноябрьским днем семьдесят четвертого года, Наталья Рязанцева сидела в номере дома творчества «Болшево». Раздался телефонный звонок. Она сняла трубку. На другом конце провода никто не изображал театральный английский акцент. Звонил ее отец, который произнес ровно три слова: «Гены больше нет».
В этот раз никаких радостных шепотков по коридорам не последовало. И никто не метнулся к стене, судорожно сжимая в руке красный карандаш, чтобы жирным, торжественным крестом вычеркнуть фамилию «Шпаликов» из расчерченного ватмана. Вычеркивать было уже некого.
Что вы думаете о судьбе Геннадия Шпаликова — справедливо ли сложилась его жизнь? Поделитесь мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм