Поздним вечером дачный покой профессора Константина Зубова был нарушен яростным грохотом. В ворота колотили так, что, казалось, петли вот-вот не выдержат. Перепуганные соседи, привыкшие к неспокойному послевоенному времени, выглядывали из окон, а кто-то даже вышел с ружьем. У калитки же бушевал студент театрального училища, объятый неистовым отчаянием.
Когда заспанный профессор наконец отворил, перед ним предстал огромный парень, стоящий на коленях. Он рыдал, бил себя в грудь и выкрикивал:
«Константин Александрович, отец мой родненький, прости! Прости меня дурака!»
Причина столь бурного ночного штурма оказалась на удивление ничтожной: на экзамене по актёрскому мастерству ему поставили четвёрку вместо вожделенной пятёрки. Но для Павла Луспекаева, человека крайностей, полумеры были неприемлемы.
Чтобы доказать свою безграничную преданность учителю, он схватил пригоршню чернозёма и, не раздумывая, запихнул её в рот.
«Да я хоть что сделаю, чтобы ты мною гордился! Я за тебя землю есть стану!»
— заявил он, демонстрируя всю силу своего буйного нрава.
Смешение кровей и фронтовое крещение
Сам Павел Луспекаев нередко находил объяснение своему необузданному характеру в собственном происхождении.
«Я почему такой? Смешение кровей!»
— любил повторять он.
Его отец был нахичеванским армянином, мясником с тяжёлой, властной рукой, а мать — гордой донской казачкой. От одного ему досталась склонность к широким, порой разрушительным загулам, от другой — прямота, граничащая с грубостью, и несгибаемая воля.
В пятнадцать лет, ещё совсем юным, Павел уже оказался на фронте, в партизанском отряде. Именно там, в лесах сорок третьего года, был запущен тот роковой часовой механизм, который спустя годы разорвёт его жизнь на части. Во время одной из разведок юный Луспекаев пролежал в снегу четыре часа, не шелохнувшись. Он получил сильное обморожение ног, но тогда, в пылу юношеского максимализма, не придал этому значения — главное, что выжил.
Он вообще считал себя баловнем судьбы. Ещё бы: в шестнадцать лет он получил разрывную пулю в руку. В саратовском госпитале хирург уже готовился к ампутации, казавшейся единственным выходом. Но парень очнулся от наркоза в самый неподходящий момент и не позволил врачу прикоснуться к руке, пока тот не поклялся попытаться её спасти. Рана зажила почти бесследно.
«Ну и счастливчик ты, парень!»
— воскликнул тогда врач.
Павел поверил в это. Он верил в свою удачу, когда получал большие роли в постановках, когда дрался и выходил из схватки победителем, когда любил.
Ангел-хранитель и роковые увлечения
Отношения Павла Луспекаева с женщинами напоминали американские горки, полные взлётов и падений. В театральном училище его сердце замерло, когда он увидел Инессу Кириллову. Она была полной его противоположностью: высокая, строгая, с длинной косой, напоминающая гимназистку из прошлого века. Луспекаев, считавший себя диким и неотесанным, смотрел на неё как на икону, называя «Ангелом, чистым ангелом».
Они поженились, и, казалось, вот оно — вечное счастье. Но всего через месяц после свадьбы молодой муж бесследно исчез. Его не было дома целую неделю. Вернулся он помятый, с виноватым видом: оказалось, загулял с какой-то случайной девицей из Ростова. Ему, человеку крайностей, пресной идиллии было мало, его тянуло к чему-то развязному, «развесёлому», как он сам выражался. Луспекаев валялся у Инны в ногах, клялся, что не может без неё жить. И она его простила. Как прощала потом ещё десятки раз, став его настоящим ангелом-хранителем.
Ради семьи Инне пришлось пожертвовать многим. Ей прочили блестящую актёрскую карьеру, но она растворилась в муже, посвятив себя ему без остатка. В Ленинграде, в БДТ, куда их обоих пригласили, Инна со временем перешла в категорию «баб у воды» — так жестоко в театре называли массовку. Позже она и вовсе оказалась в пошивочном цехе, в то время как Павел, рыдая пьяными слезами на плече у друзей, повторял:
«Инка моя — святая! А я подлец! Жизнь ей испортил!»
Но даже всепоглощающее чувство вины не мешало ему влюбляться вновь. В Тбилиси он тенью ходил за белоснежной красавицей Аллой Ларионовой, которая тогда его в упор не замечала. Зато годы спустя, уже в Ленинграде, он взял реванш. Узнав, что Ларионова в городе, он пришёл к ней в гостиницу «Европейская» и не выходил из её номера три дня.
«Я по сто раз перецеловал каждый пальчик на её ногах»,
— хвастался он потом приятелям.
А дома верная жена сходила с ума от тревоги, даже не представляя, что сейчас делает и где вообще пропадает её муж.
Роковой диагноз и адские муки
К тридцати годам удача, в которую Луспекаев так беззаветно верил, начала ему изменять. Старое обморожение, полученное на фронте, дало о себе знать страшным диагнозом — атеросклероз сосудов, или, как говорили врачи, «газовая гангрена». Кровообращение в ногах прекратилось. Вердикт был однозначным и безжалостным: ампутация обеих ног.
«Друг, да нельзя мне этого! Кому к чёрту нужен безногий актёр? Нет, лучше уж помереть!»
— отчаянно говорил он врачу.
Сначала ампутировали пальцы на одной ноге. Потом на другой. Затем — часть стопы. Боли были такими невыносимыми, что сознание мутилось. Луспекаеву выписали пантопон — сильный анальгетик, способный притупить страдания. Год жизни актёра прошёл в полубреду, на грани между реальностью и забвением.
Дневники того времени страшно читать, они полны отчаяния и боли.
«Мне противно что-то писать, в течение суток уколол 16 кубиков. Я погряз в этом и хочу, чтобы быстрее наступил конец»,
— выводил Павел Луспекаев дрожащей рукой.
Он пил, и пил крепко, не собираясь бросать, но с проклятым пантопоном, вызывающим зависимость, решил бороться.
То, что он сделал дальше, врачи называли невозможным. Он решил самостоятельно слезть с препарата, без чьей-либо помощи.
«Муки адовы я прошёл… Терплю! Вымотало страшно, ничего не ем — ослаб, ужасно устал»,
— фиксировал он свою борьбу в дневнике.
И он победил. Когда министр культуры Фурцева, узнав о беде артиста, выписала ему дефицитные лекарства и протезы из-за границы, Луспекаев принял только протезы, отказавшись от медикаментов:
«Лучше уж боль терпеть, чем страдать от этих ваших губящих лекарств».
Буйный нрав и гений сцены
Даже на протезах, испытывая постоянную, изнуряющую боль, Павел Луспекаев оставался стихийным бедствием, человеком, чья энергия не знала границ. В БДТ ходили легенды о его выходках, каждая из которых становилась частью театрального фольклора. Друг и сосед по лестничной клетке Олег Басилашвили как-то попытался наставить Павла на путь истинный, уговаривая бросить пить. Луспекаев покивал, согласился, а вечером они столкнулись в ресторане. Павел был уже сильно навеселе. На укоризненный взгляд друга он отреагировал мгновенно — схватил со стола нож и метнул в Басилашвили. К счастью, промахнулся, лезвие ударилось об стену. Утром следующего дня он стоял на коленях, вымаливая у друга прощение.
Его невозможно было «спрятать» или заставить вести себя тише, его темперамент был слишком силён. На гастролях в ГДР администраторы умоляли его: «Паша, сядь в уголок и молчи, чтобы тебя никто не заметил». Предложение для человека его фактуры и темперамента звучало абсурдно. В немецком ресторане, одетый в светлый костюм, он встал и громко произнёс тост за красивый город Берлин. А закончил неожиданно:
«Моя бы воля… вывел бы вас в чисто поле — и из пулемёта!»
«Ну не могу я слышать их речь! С самого сорок третьего не могу!»
— оправдывался он потом, ссылаясь на свои фронтовые воспоминания. И это ему тоже простили. Потому что на сцене он был гениален, его талант затмевал все недостатки.
Верещагин: подвиг в пустыне
Но главной ролью Павла Луспекаева стала не театральная работа, а образ, увековеченный в кинематографе. Когда Владимир Мотыль задумал «Белое солнце пустыни», он твёрдо знал, что Верещагина должен играть Луспекаев. Режиссёра отговаривали, предрекая катастрофу: «Напьётся, сорвёт съёмки, покалечит кого-нибудь». К тому же актёр к тому времени был уже без обеих ступней, что делало его участие в проекте ещё более рискованным.
Съёмки стали для него ежедневным подвигом, хотя сам он терпеть не мог этого пафосного слова. От гостиницы до съёмочной площадки в пустыне транспорт не ходил — колёса вязли в песке. И Павел Луспекаев, опираясь на верную жену Инну и толстую палку, каждый день брел по зыбучим пескам под палящим солнцем, преодолевая невыносимую боль.
Эту палку с затейливым узором вырезал для него местный умелец. Луспекаев вцепился в неё как в последний якорь, считая своим талисманом:
«Это особенная палка! В ней — вся моя удача! Чувствую, если потеряю, ей-богу помру!»
На съёмках он, конечно, оставался верен себе. В махачкалинской пивной сцепился с местными, получив ножом по лицу. Грим не помогал скрыть рану, и Мотылю пришлось на ходу переписывать сценарий: теперь бандит стрелял, и осколок разбитого стекла рассекал Верещагину бровь. Так реальная травма актёра стала частью фильма, добавив ему подлинности.
Даже здесь, едва стоя на ногах, он умудрился завести роман. Вся группа знала, что Луспекаев неравнодушен к Татьяне Ткач, игравшей старшую жену в гареме. До съёмок он даже ставил режиссёру условие: будет сниматься только с ней. И это при том, что верная Инна была рядом, помогала надевать протезы, терпела его капризы и выходки. Доходило до абсурда: жена стучалась в номер к сопернице и, рыдая взахлёб, говорила:
«Павел объявил голодовку, сказал, что будет есть только из рук Тани».
Чтобы хоть как-то унять невыносимую боль в ногах после смены, Луспекаев уходил на берег Каспия. Он опускал ноги в воду и сидел так часами, пытаясь найти облегчение. Иногда он привязывал к культям металлические пластины-плавники и уплывал далеко в море, пугая коллег.
«Паша, а если утонешь?» — кричали ему с берега. «Если утону — вспоминайте»,
— отвечал он с присущим ему фатализмом.
Несбывшийся триумф и вечная слава
Луспекаев с нетерпением ждал премьеры «Белого солнца пустыни». Он смотрел черновой монтаж и радовался, как ребёнок, толкая локтем соседа:
«Смотри, какой у меня тут взгляд! Узнают! Все меня узнают!»
Он летел по улице после просмотра, почти не опираясь на свою знаменитую палку, предвкушая грядущую славу.
Слава действительно обрушилась на него, но он её почти не застал. В апреле 1970 года, всего через месяц после выхода фильма, Луспекаев находился в Москве, на съёмках картины «Вся королевская рать». Ему было скучно, он тосковал по дому.
17 апреля он позвонил Михаилу Козакову из гостиницы «Минск». Жаловался на неуютный номер «модерн», где он постоянно обо что-то ударялся. Голос был бодрый, обычный Пашин голос, полный жизни.
«Друзей из Еревана встретил. Потом расскажу. Скучно в номере сидеть! Сейчас Танюшке Лавровой позвоню, попрошу кефиру принести. А потом с Женькой Весником погулять сходим»,
— говорил он в трубку, строя планы на ближайшее будущее.
Через два часа на съёмочную площадку принесли страшную весть: Луспекаева не стало. Разрыв сердечной аорты. Он ушёл из жизни мгновенно, в 33 года, не успев насладиться всенародной любовью, которая ждала его. Незадолго до этого, гуляя по Невскому с другом Евгением Весником, он забыл на скамейке свою любимую палку — ту самую, из «Белого солнца». Спохватился, вернулся, но её уже не было. В такси он буквально заплакал:
«Всё… Не жить мне теперь…»
Как в воду глядел.
Фильм «Белое солнце пустыни», который сначала посчитали провальным и выпустили в прокат только благодаря Брежневу, был признан шедевром не сразу. Луспекаев не увидел, как Верещагин стал народным героем, как фразы «Я мзду не беру, мне за державу обидно» ушли в фольклор, став крылатыми.
После трагедии с экипажем «Союз-11» в 1971 году космонавты перед каждым полётом стали смотреть «Белое солнце пустыни». Это превратилось в железную традицию, своеобразный талисман на удачу. И каждый раз, когда ракета отрывается от земли, где-то на экране таможенник Верещагин снова заводит баркас, даря надежду тем, кто уходит в неизвестность. Видимо, своей удачи у этого невозможного человека было так много, что её хватило не только на одну жизнь, но и на поколения вперёд.
Что вы думаете о судьбе Павла Луспекаева — справедливо ли сложилась его жизнь? Поделитесь мнением в комментариях.
Подписывайтесь на наши каналы и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.
ДЗЕН
Телеграм